Хавронья, не отходившая от роженицы ни на шаг, оказывала Елене множество мелких услуг, но не в силах была облегчить ее страданий. Бедняжка так металась и корчилась в схватках, которые шли теперь почти непрерывно, что ее прекрасные волосы сбились в колтуны. Служанка, следуя древней деревенской традиции, отстригла их ножницами почти под корень, и с приговорками закопала во дворе. Впрочем, Елене это мук не убавило. Только к пяти часам утра графиня Мещерская разродилась девочкой.

Служанка омыла вопящую малютку в теплой воде, вытерла, запеленала и приложила к материнской груди.

— Как назовете-то? — спросила она. Ее потное красное лицо светилось от умиления.

Елена приподняла тяжелые веки:

— Стешенькой назову, Степанидой…

Маленькая Стеша, прижавшись к матери, повозилась, неумело хватая грудь, а найдя искомое, успокоилась и вскоре заснула.

Зинаида вернулась домой, когда рассвело. Она сразу направилась в комнату, отведенную графине. С минуту постояла на пороге, потом вошла, тихонько, на цыпочках. Мать и дитя безмятежно спали, их не будили лучи восходящего солнца. Девочка забавно посапывала. Рядом в кресле прикорнула Хавронья. Служанка негромко храпела, время от времени что-то жалобно бормоча во сне.

Зинаида рассматривала ребенка, терзаясь смутным чувством зависти. Дитя было прелестно. С крохотного личика успела сойти краснота, оно побелело, его тонкие, правильные черты казались выточенными из прозрачного фарфора. Пухлые губки слегка причмокивали, будто продолжая сосать во сне. «Как дорогая кукла! — подумала лавочница. — Сразу видно, не мужицкое дитя!»

Она осторожно растолкала служанку и шепнула ей, что пора идти в лавку. Хавронья, измотанная прошедшей ночью, едва устояла на ногах, поднявшись. Она сладко потянулась и, посмотрев на спящую малютку, улыбнулась:

— Ну, чистый херувимчик деточка наша!

— Так это девочка? — спросила лавочница.

Служанка подтвердила это с такой гордостью, словно сама была матерью. Зинаида не узнавала сегодня свою Хавронью, забитую, тупую, вечно угрюмую. Девка светилась от счастья, в ее тусклых глазах, похожих на оловянные пуговицы, засверкало нечто осмысленное. «Вот дура! — выругалась про себя Зинаида. — Радуется, будто клад нашла! Подумаешь, одним ублюдком стало больше!»

Отправив служанку в порт, она поспешила во флигель. Девочки еще спали. По дикому беспорядку, царившему в их комнатах, и по многим признакам она поняла, что этой ночью кавалеров не было. Зинаида заперла флигель на замок и вернулась в комнату Елены.

Графиня уже проснулась и кормила ребенка.

— Рада тебя поздравить! — с приторной улыбкой произнесла Зинаида.

— Да, я так счастлива!

— Долго мучилась?

— На рассвете родила. А ты где же была всю ночь? — поинтересовалась Елена.

— Нашлись кое-какие дела, — туманно ответила лавочница. — На месте не сижу. Видела, какую ораву приходится кормить?

— Все эти девочки… Кто они такие?

— Сироты несчастные, — вздохнула Зинаида. Придав своему лицу благостное выражение, она пояснила, скромно, как человек, знающий, что он заслуживает самой высокой похвалы: — Я их здесь, в Гавани, подобрала на улице. Отмыла, откормила, пригрела…

— Господь воздаст тебе за твою доброту. — Елена поискала глазами икону, чтобы перекреститься, но вспомнила, что сестра Афанасия приняла лютеранство и образов в доме не держит.

Зинаида заметно поморщилась в ответ. Ее давно уже стали раздражать разговоры о Боге. Она не раз давала тычка Хавронье, когда та начинала жаловаться, что давно не исповедовалась, и намекала, что неплохо было бы сходить хоть в кирху, коль они теперь лютеранки. Когда же Зинаида открыла служанке, что у лютеран нет тайны исповеди, а есть публичное покаяние, Хавронья заревела белугой и начала биться головой об пол, проклиная тот день, когда «осквернилась». Лишь сейчас она осознала значение совершенного ею поступка.

Лавочница, ценившая в своей служанке именно тупую покорность, была недовольна тем, что та начала думать. Она решила отправить девку обратно в староверческую деревню, из которой Евсевий некогда привез ее в Петербург. Но стоило Зинаиде заикнуться об этом, со служанкой случился новый припадок. «Кто ж меня обратно примет, лютеранку поганую-распоганую?!» — «Да ты не говори никому — никто и не узнает!» — убеждала ее лавочница. Но и она понимала, что долго утаивать свой грех от отца с матерью, от деревенского священника, от всей общины простодушная Хавронья не сможет. А если односельчане об этом узнают, забьют ее дрекольем до смерти.

— Что же мы тут бездельничаем! — спохватилась вдруг задумавшаяся Зинаида. — Ты ведь голодная? Так я и знала, эта дура не догадалась дать тебе даже чаю! Пойду поищу что-нибудь на кухне, да, кстати, сделаю тебе отвар из листьев крапивы.

— Из крапивы? — удивилась Елена.

— А ты разве не слышала, что роженицам всегда его дают? — подняла брови лавочница. — Для прихода молока ничего лучше не придумаешь!

Молоко у Елены, по ее разумению, пришло и так. Дочка сосала жадно и, судя по блаженному выражению ее личика, оставалась довольна. Но роженица не решилась отказаться от любезной помощи Зинаиды. Когда Елена полчаса спустя поднесла к губам кружку с дымящимся отваром, ей вдруг вспомнился злополучный день — второе сентября. Она тогда сама приготовила отвар для матери и няньки Василисы. Обе крепко уснули, и это стоило им жизни. Прошел всего лишь год и месяц, а казалось, вечность… «Вы, маменька, нынче бабушка», — грустно прошептала Елена и вдохнула пар, поднимавшийся над краями кружки. Отвар пах резко, горько, и когда она сделала глоток, то убедилась, что он и на вкус неприятен.