Вдруг мне пришла в голову безумная мысль.

Это были одни и те же лица.

Клоны.

В десятках, сотнях, тысячах экземпляров.

По количеству земных дискотек.

Везде одни и те же…

Еще одна попытка бога заполнить пустоту…

Заиграла медленная музыка.

Стало грустно, и я решил уйти.

Ика пригласила.

Мы закружились среди прожекторов.

Она робко прижалась.

И я подумал, что память дана не затем, чтобы тайно тосковать о прошлом. А чтобы ценить в настоящем любую кроху тепла и света.

— Почему ты часто становишься грустным? — спросила Ика.

— Ошибаешься. Это игра теней на лице.

— Ты говоришь, словно в этом разбираешься. Ты фотограф?

— Когда-то был актером.

— В каких же фильмах ты играл?

— Ни в каких.

Ика погладила меня по плечу.

— Ничего, все еще впереди!

Темнота ее глаз завораживала. Хотелось смотреть и смотреть, находясь между тем, что Ика произносит вслух, и что интересует ее на самом деле.

— Чем же ты зарабатываешь на жизнь? — спросила Ика.

«Действительно, чем?» — подумал я и вдруг вспомнил.

— Ты сможешь всю жизнь прожить с художником? — как-то в шутку спросил я Наташу.

— А что, по-твоему, художник? — спросила она.

— Это тот, кого все норовят обидеть, и кому никто не хочет помогать материально, — избито пошутил я. — Он перед тобой…

Не те слова!

Надо было сказать, что это занятие детей, в том числе и стопятидесятилетних.

Что это способ ежесекундно признаваться в любви.

Что это форма разговора с Небом и Землей.

Что это следствие неизлечимой болезни сердца, имя которой — Неравнодушие.

Надо было сказать Наташе, что я готов целую жизнь подстригать, поливать и оберегать от вредных насекомых рядовой куст шиповника, получая за это лишь еду и крышу над головой, чтобы однажды на глазах у всего дотошного и видавшего виды света этот куст вдруг вырос из моей натруженной шершавой ладони и на нем распустились простодушные живые цветы.

Должно быть, в моем ответе Наташе имели бы место некоторые красивости.

Но с женщиной и надо говорить красиво.

Чтобы она верила тебе и шла за тобой до конца.

— Видишь ли, Ика, я бесстыдно транжирю жизнь. Я изгой, хулиган, моральный калека… Я кладбище собственных пьяных надежд… В кармане у меня ни гроша…

Ненавидел себя, что так говорю с ней. Лучше уж совсем заткнуться, чем нести девушке такое. Только я не затыкался.

— Да и вообще…, — продолжал я, с грохотом ворочая затопленными меланхолией пьяными мозгами. — Настройщики деревьев редко бывают богатыми.

— Что-что? Как ты себя назвал?

Ика от души рассмеялась.

— В первый раз слышу об этой профессии. Настройщик деревьев, да? Ну и как, интересная работа?

— Да. Только никому не нужная. Особенно в последнее время.

— Расскажи, как ты это делаешь. Очень хочется знать!

— В другой раз. Давай будем просто танцевать…

Она взяла меня за руку. Мы вышли на палубу над носовым баром.

Внизу, вокруг бассейна сидели туристы.

Вода в бассейне была освещена, как сцена или эшафот. Если это не одно и тоже.

Захотелось нырнуть на глазах у всех.

Или умереть.

— Обленились, — сказала Ика. — Покажи им!

— Позже. Когда напьюсь.

— Хочешь напиться?

— Не знаю.

Я смотрел на пассажиров.

Пьют вино, играют в карты, смотрят на море.

Спят.

Морские котики.

Нет, я не морской котик.

Я дельфин.

И я все переживу.

— Идем со мной, — сказала Ика.

По верхней палубе обошли корабль и спустились на бак. Здесь было ветрено и непривычно.

Ика спряталась за мою спину.

Вокруг не было ни души.

Над головой горели звезды.

Звенело в ушах, от чего казалось, что это звезды звенят, задевая в темноте друг друга.

— Эй, ты где? — крикнула Ика.

Она развернула меня и заглянула в глаза. Ее тонкие длинные пальцы крепко держали за ворот рубахи. Губы ждали. Я чувствовал в теле Ики напряжение. У нее было стройное спортивное тело. Оно возбуждало. Но еще тревожило воспоминания. Глупо, но в тот момент было трудно с этим совладать.