Не надо было решать, чем заниматься, когда проснусь.

Корабль шел своим путем, и я стал частью этого движения.

Дни были наполнены до краев солнцем, морем, золотистыми телами юных путешественниц, что сбегали от родителей, мужей и любовников на бак — место отдыха членов экипажа. Там был глубокий и чистый бассейн, в котором не плавали куски сандвичей и собачья шерсть.

В каюте нас было трое — Сэм, Джек и я. Сэм и Джек работали крупье в казино. И спекулировали в иностранных портах американскими сигаретами, купленными в Одессе оптом, за бесценок.

Они стали приобщать меня. В день, когда судно прибывало в очередной город, мы надевали облегающие трико и рассовывали пачки по всему телу.

Лучше всех получалось у Сэма. Он был здоров, как мамонт, и умудрялся спрятать на себе до тридцати блоков. Затем одевали широкие спортивные костюмы.

К моменту, когда туристам выдавали гостевые карточки, мы были готовы. Вливались в праздную толпу нетерпеливых соотечественников и преодолевали таможенный пост.

Я нервничал, опасаясь, что таможенники захотят меня раздеть, найдут контрабанду и тогда посадят в тюрьму или даже расстреляют. В такие минуты прибегал к испытанному способу — заранее обижался на них, насвистывал что-нибудь, придуманное на ходу и делал вид, что на все начихать. Таможенники это чувствовали и отвечали тем же, словно я не существую и сам себе приснился.

Дальше начиналась работа. В каком-нибудь Богом забытом переулке содержимое одежды складывалось в спортивные сумки.

Мы занимали точку на одной из оживленных улиц или площадей и приступали к торговле.

Нужно было смотреть в оба, чтобы не увидел кто-нибудь из пассажиров или членов экипажа.

Иногда везло — какой-нибудь местный контрабандист покупал всю партию. Но чаще мы не находили оптовика. Либо он не хотел покупать крупным оптом. Хотя цены были как в детском саду. Тогда целый день мы стояли под палящими лучами, жизнерадостно выкрикивая: «Сигареты, сигареты! Кому американские сигареты? Очень дешево!»

В конце шли на переговорный пункт. Ребята звонили в Одессу сказать женам, сколько заработали.

После переговоров возвращались на набережную, выбирали кафе у моря.

Мы садились лицом к воде, заказывали пиво и отдыхали, вытянув гудящие ноги.

В такие минуты мне уже было все равно, откуда я и куда.

За день до Одессы Федор Шаляпин проходил Босфор. Он сделал остановку в Стамбуле в начале круиза, поэтому теперь не собирался останавливаться.

Я вышел на верхнюю палубу задолго до входа в пролив. В руках был бинокль, одолженный Сэмом.

Вдоль берега Мраморного моря за дорогой тянулись жилые дома.

На балконе одного из них стояла седая турчанка и держала на руках малыша, показывая на корабль.

Я помахал им.

Женщина заметила и радостно помахала в ответ. Еще долго я видел в бинокль ее поднятую руку…

Корабль вошел в Босфор.

Аксарай.

Артакей.

Бещикташ.

Нишанташ.

Таксим.

Темная громада Президентского дворца.

Голубиные стаи над Голубой мечетью…

В этом городе жила Наташа.

В этом городе меня ждала тюрьма.

Через две недели отдохнувший в Одессе Федор Шаляпин отшвартовался у причала Стамбульского пассажирского порта в устье залива Золотой Рог.

Стояло ясное летнее утро.

Синий воздух звенел над пологими куполами мечетей.

На волнах за бортом беспечно качались чайки.

День обещал быть жарким.

— Сегодня беру выходной, — сказал я, когда ребята принялись загружаться контрабандой.

— Почему? — удивился Сэм. — Не нужны деньги?

Не стал объяснять. Оделся и вышел на трап.

Толпа медленно продвигалась сквозь аппендикс контроля.

Я вгляделся в тяжелое лицо таможенника, проверявшего документы.

Не паспорта, а карточки туриста, выдаваемые на сутки.

Без фотографий.

Попробовать проскочить?

Или не рисковать?

Она так близко…

Лицо таможенника показалось родным.

«Это хорошо, — практично подумал я. — Когда человеку симпатизируешь, он чувствует и не рычит. Воистину, возлюби своего врага!»

И решился.

Таможенник взял документы.

— Мерхаба, насыль сыниз? [32] — бойко проговорил я, приветливо глядя на таможенника.

Он поднял латунные глаза и, не торопясь, улыбнулся.

— Турча бильерсунуз? [33] — спросил он.

— Эвет, бу кент чок севьерум. [34]

— Таммам, тамам, [35] — облегченно сказал таможенник, словно именно это доказывало мою невиновность. — Гюзель. Лютфен. [36]