Селезнев отыскал бригадира ремесленников мастера Галузина, и вдвоем они подошли к Маврину.

— Познакомьтесь, Николай Степанович, наш мастер Селезнев, бог расплавленного металла, — отрекомендовал Галузин.

Маврин так обрадовался появлению Селезнева, о котором ему ребята уже много рассказывали, что кинулся обнимать его.

— Ну, теперь все будет хорошо, — говорил он, тряся руку мастера.

— А что, разве у них не ладилось?

— Нет, все идет нормально. Но, мне кажется, сами ребята будут чувствовать себя тверже.

— Это понятно. Я за ребят не боюсь — все трое умеют работать и хорошо знают дело. Но моральная поддержка каждому на пользу. Очень правильно вы сделали, товарищ директор, что позвонили насчет плавки. Я рассчитывал, что попаду к началу, да вы поторопились немного. Ну, я пойду к своим орлам.

Ребята увидели его, когда он уже вступил на площадку, и с радостным криком бросились к нему. А он крепко пожал им руки, кого похлопал по плечу, кого чуть обнял.

— Молодцы, хвалю за смелость — не побоялись. Ведь не каждый формовщик-литейщик возьмется вести плавку. Тут смелость нужна, а главное — вера в себя.

— А чего бояться, товарищ мастер? — деланно удивился Мазай. — Нам море по колено. А при вас и вовсе на душе полный штиль. Значит, вы будете плавку вести? — поинтересовался Мазай.

— А кто из вас ведет ее сейчас?

— Я, — ответил Жутаев.

— Ну и веди. А я буду смотреть. Так сказать, присутствовать при этом. Помогу, если понадобится. Только, думаю, вы и сами справитесь. Не возражаешь, Жутаев?

— Конечно, не возражаю!

Мазаю стало завидно: при мастере-то, всем ясно, и плавка и литье пройдут благополучно, а, значит, будут хвалить Жутаева. И зачем только он, Мазай, уступил главную роль Жутаеву! Вот если бы плавку повел Дмитрий Гордеевич… тогда Жутаеву, хочешь не хочешь, придется отойти в сторонку.

— Взялись бы сами, товарищ мастер, — сказал Мазай.

— Почему? У тебя, Жутаев, есть сомнения?

— Пока нет. — Жутаев пожал плечами. — Кажется, все попятно. И будто идет как следует.

— Ну и хорошо!

— У него, товарищ мастер, всегда все понятно. И как следует. Разжег сейчас дрова и раньше времени хотел нижнюю дверку заделывать. Я за руку остановил.

— Ну и хорошо сделал, что остановил. Правильный поступок. На работе обязательно нужно друг другу подсказывать, помогать. А как же иначе! Без этого человеку и жить трудно и работать. Я думаю, и Жутаев тебе не раз помогал.

— Мне? В чем это? Я правую руку не спутаю с левой.

— Об этом мы еще поговорим. А сейчас, ребята, продолжайте разжигать вагранку.

Больше он не отходил от ребят и молча следил за работой. Иногда на его губах появлялась чуть заметная улыбка, и он начинал теребить левой рукой кончик уса. Это было признаком, что мастер доволен.

Появление мастера обрадовало Жутаева, но выпад Васьки Мазая испортил настроение… Жутаева обидело не то, что Мазай рассказал мастеру о промахе, а презрительный, уничтожающий тон, каким это было сказано. В голове Бориса никак не укладывалось: как это можно — помочь, выручить товарища из беды, а потом упрекать его в этой помощи, да еще в оскорбительном топе.

Через полчаса загрузка вагранки была окончена.

— Жутаев, — позвал мастер, — когда прикажешь дать дутье? Через сколько минут? Помнишь?

— Минут через двадцать, — почти не задумываясь, ответил Жутаев. — Горит хорошо.

— Правильно. Пойдемте пока в цех. Здесь больше делать нечего! Как думаешь, Жутаев, во время плавки придется подбавлять в вагранку?

— Думаю, не придется. Литья не очень много и, главное, мелкое. Обойдется, Дмитрий Гордеевич.

— Не все мелкое, — возразил Мазай.

— А я и не говорю, что все, но большинство — мелочь.

Жутаев разрешил войти в цех только тем, кто должен носить ковши. Остальные сгрудились у окон литейки.

Борис заглянул в вагранку через смотровое стекло и, посоветовавшись с Селезневым, велел дать дутье. И сразу же в вагранке загудело, заклокотало, к небу рванулись снопы искр, бешено заплясали, заметались над вагранкой языки пламени. Жутаев то и дело наклонялся к стеклу.

— Есть! — сказал он. — Плавка началась. Давайте по местам. Чтобы все было готово.

Селезнев подошел к Маврину:

— Николай Степанович, как я замечаю, — у вас сильная одышка. Верно?

— В общем, верно.

— Значит, вам нельзя быть в цехе во время заливки. Я встану к первому ковшу вместо Бакланова, а он сменит вас. Вам лучше уйти: при литье выделяются вредные газы, может плохо кончиться.

Маврин хотел было возражать, но понял, что Селезнев прав, и вышел из цеха.