– Похоже, нам и впрямь лучше поменять тему, – сказала она смущенно. – Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности. А... нет, все-таки спрошу. Это правда, что женщин раньше выбрасывали за борт, если начиналась буря?

Кузнечик вспыхнул, словно девушка, а Сандер принялся пространно объяснять, как возник этот странный обычай и почему он исчез. Единственное, что Эсме удалось понять из его объяснения, – слухи не были так уж далеки от истины, как хотелось бы.

– Но вам ничего не угрожает! – заверил матрос, увидев, как изменилось выражение ее лица. – Просто не выходите из каюты, вот и все...

Эсме вздохнула.

– Вы, кажется, собирались меня развлечь?

Матрос заулыбался и вытащил из-за пазухи нечто странное – с десяток тонких трубочек разной длины, соединенных между собой. Эсме поняла, что это музыкальный инструмент, но ничего подобного ей раньше видеть не приходилось.

– Так вы музыкант? – спросила она, невольно подавшись вперед. По лицу Сандера пробежала тень, и, недолго поколебавшись, он произнес изменившимся голосом:

– В большей степени, чем кажется. Если бы не сирринг, меня бы уже давно ссадили на берег.

И прежде, чем Эсме успела опомниться, он заиграл.

Слова вспомнились легко, но пела Эсме лишь в мыслях. Она неожиданно ощутила, как где-то в глубине сознания пробуждается старое-старое воспоминание – ворочается, точно донная рыбина. Целительница редко бывала на представлениях заезжих актеров, но моряцкие песни знала наизусть из-за мыслеобразов своих пациентов – в голове у моряка что ни мысль, то песня, и чаще всего – непристойная.

Но эта песня была необычной.

Едва сирринг коснулся губ Сандера, матрос преобразился и разом помолодел лет на десять. Он играл с закрытыми глазами и весь самозабвенно отдался музыке – куда только подевались неуклюжесть и робость?

Мелодия вилась вокруг них – живая, свободная... и жестокая. Эсме не знала, отчего Сандер выбрал именно эту песню, но ей внезапно сделалось страшно. Она отчетливо ощутила, что по ту сторону полуживого корпуса дышит океан, опасный и равнодушный, а взглядфрегата вновь стал пристальным и весьма неприятным. Похоже, фрегат изучил ее мыслеобразы – и, изучив, счел недостойным противником. Эсме никогда раньше не чувствовала такого презрения, необъяснимого никакими причинами, – в Тейравене ее не любили, но все-таки признавали талант и временами жалели, а здесь... «Чего ты хочешь?» – спросила Эсме, но чуждость не ответила.

Музыка смолкла, и целительница вытерла украдкой внезапно проступившие слезы.

– Благодарю, – сказала девушка, с трудом найдя силы, чтобы скрыть истинные чувства. – Это было... прекрасно.

– Я не собирался вас так расстраивать, – матрос виновато вздохнул и укоризненно посмотрел на своего младшего товарища. – Что же ты? Забыл слова?

– Замечтался, прости. – Мальчишка и впрямь выглядел так, словно на некоторое время его душа воспарила за облака и оттуда взирала на океан. – Давай еще раз... – Он изменился в лице и вскочил. Эсме перевела взгляд на Сандера и увидела, что тот тоже посерьезнел.

– Простите. – Он спрятал сирринг и, к счастью, кланяться не стал. – Нас требуют на палубу. До встречи!

И оба исчезли так быстро, что Эсме даже не успела ответить.

Мы там, где звездный свет...

Отголоски затихшей музыки все еще бились о стены тесной каюты. Эсме недоумевала: отчего ей так страшно сделалось, когда зазвучал этот простой и милый, в общем-то, мотив? В этом тоже крылась какая-то тайна, и девушка невольно задалась вопросом – есть ли на борту этого фрегата хоть кто-то или что-то простое и понятное, без тайн и секретов.

Мы там, где неба нет...

Она опустилась на койку, закрыла глаза – и почувствовала, как каюта схлопнулась.

Позднее Эсме не могла вспоминать этот момент без содрогания. Вдруг, в один момент, ей стало нечем дышать, вокруг сделалось совершенно темно, и в темноте приготовилась к прыжку чуждость.

Это было даже страшнее, чем тьма и ночные кошмары, поэтому...

...поэтому неудивительно, что девушка очнулась только на палубе.