– Почему не может? Все когда-нибудь кончается. Почему не сегодня?

Я закрыла лицо руками. Отвернулась.

Все когда-нибудь кончается, почему не сегодня… Так вот почему он сказал, что сегодня день такой. Плохой, какой плохой сегодня день…

– Ален, ты чего? Ребята, идите, мы догоним! – Мишка обнял меня, отвел в сторону. – Ты плачешь, что ли? Борисова, прекрати! Ну перестань. Ну чего ты? Ну умер, ну царство ему небесное. Жалко, конечно. И мне его жалко. Мы же молодые были совсем. Я тоже сегодня об этом думал. Что сегодня моя юность умерла.

– Миш, давай уедем отсюда. Сейчас же уедем. Или нет… Иди без меня. Иди, тебе надо. Я на такси сама доеду.

– Куда я тебя отпущу в таком состоянии? Поехали. Я тоже не хочу туда. Сейчас мы, Аленка, выпьем. За вечную память нашим надеждам!

Мишка пил. Я плакала. Потом мы пили и плакали вместе. Провожали Ельцина, оплакивали себя. Я вспоминала, как шли по проспекту Вернадского танки, оставляя на асфальте оспины от гусениц.

Эпоха умерла сегодня. Умерла она, может, давно, но смерть констатировали сегодня. Жалко было Ельцина, и обидно за себя. Почему все случилось именно так? То, что было высокой драмой, стало пародией, позорным фарсом. Все кончилось.

У меня была лучшая подруга. Кино в динамике: Светка протягивает последний бутерброд черноволосому мальчику на танке, Светка сидит у меня дома и проклинает преступно нажитый капитал, и меня, и Канторовича вместе с ним.

У меня была работа, которую я любила. Я гордилась тем, что я журналистка – единственная в семье. Папа всегда мечтал, чтобы так было. А сегодня эта девочка Ксения сказала, что я служу вещам. И мне нечего было ей возразить.

У меня был человек, который казался мне лучшим. А теперь я знаю, что он использовал меня. Ничего личного, только бизнес. Я точно знала, я не обманывалась – если бы мы встретились десять лет назад, все было бы по-другому. Я и сейчас еще видела в нем тень того парня, каким он был когда-то. На заре, пока лучи солнца, восходящего над пирамидой доллара, не высушили в нем все человеческое.

Я думала, что научилась быть сильной. Держать удар, охранять границу свой личности от покушений плотоядных коллег. А выяснилось, что я уже за границей. Как сказала Аня, вы давно среди нас.

Как это случилось со мной? Когда? Кто бы мог подумать, что я смогу вот так заявить Гейдельману – вам денег за меня откатят. Канторович сказал, что я веду себя как девка. А я такая и есть. Продажная девка империализма. Страшно умирать такой сволочью. И как хочется жить вечно – оценивать все беспристрастно, не включаясь в субъективизм собственного поколения, досмотреть пьесу до конца, до конца света. Но контролер вышвыривает тебя из зала – ваше время истекло… А уходить не хочется.

Я думала обо всем этом, пока Мишка говорил про свое. Про карьеру, которую он теперь никогда не сделает, про жену, которая его презирает, про деньги, которых у него не будет. А будет только одно – буржуазный совок, маленькая страна Москва.

– Миш, не пугай! И так страшно. Почему, когда умирает любой человек, всегда так страшно?

– Умер не человек, а царь. Умирает царь – режим меняется.

– И что теперь делать?

– Ничего. Попросим политического убежища. Пойдем завтра к Березе и предложим ему делать газету «Колокол». «По ком звонит колокол Биг-Бена» – хороший слоган я придумал?

– Ужасный. А чем Березовский лучше? Это вообще все из-за него.

– Ну да, и из-за Чубайса.

– Нет, я серьезно. Тогда все и началось.

– Не скажи. Тогда все-таки воровали демократически.

Мы с Полозовым покатились от смеха.

– Ну да, а теперь тоталитарно! Ты видишь разницу?

– Нет! Главное, чтобы нам перепадало награбленное.

Мы сидели с Мишкой на втором этаже того самого бара, который приглядели вчера. На первом этаже гремела дискотека, а мы пили наверху на диванах. Водку. Запивали – он пивом, я – сладким каким-то сидром с фруктами. Абсолютно пьяные англичане валялись по соседству. В углу кто-то прижимал девицу к расшитым индийским подушкам, она хохотала, визжала, но не вырывалась. Все были пьяными. Но веселыми – только англичане.

На фоне аборигенов мы смотрелись дико – Мишка в смокинге, я – в серебряном платье.

– Я тебя брошу.

– Ты куда? – Полозов потянулся ко мне, опрокинул стакан, пиво лилось на диван.

– Пописать пойду.

– Да давай прямо здесь!

– Дурак!

Я с трудом вылезла из-за стола и, шатаясь, побрела к синей обшарпанной двери туалета. Туфли прилипали, оставляли следы в застывших сладких лужах на полу.

Зачем я так напилась? Я разглядывала свое отражение в туманном зеркале, покрытом пигментными пятнами стершейся амальгамы. Разводы туши под глазами, опухший нос, бледные щеки. Отражение кривилось и уплывало куда-то в сторону. Закружилась голова. Я открыла кран, набрала в ладони большую порцию ледяной воды и нырнула в холод. Ткнулась носом в край заплеванной раковины, к которой прилип кусок мокрой туалетной бумаги и черный длинный волос. И не смогла удержаться – все, что мучило меня, выплеснулось в глубь черного бездонного слива, обросшего волосами по краям.

К Полозову я вернулась почти трезвая. Бледная и пахнущая духами. Хорошо, что взяла в редакции пробник Bvlgari, который умещался в маленькую сумку.

– Пойдем танцевать! – предложил Мишка.

– А ты сможешь?

– Ты меня еще плохо знаешь, Борисова!

Внизу было тесно и жарко. Но, пока я продвигалась на середину танцпола, ни один человек не задел меня. Толпа, состоявшая в основном из мужчин, расступалась, теснилась, освобождая мне дорогу. Парни выставляли вперед ладони, создавая коридор. Этот характерный жест, которым мужчина оберегает женщину в толпе. Так когда-то я входила в ночной клуб с Канторовичем, ощущая за спиной его ладонь, охраняющую меня.