Тут мне впервые за эти сутки стало по-настоящему страшно. Все, происходившее до этого, несмотря на огонь и кровь, было похоже на фильм, где мне досталась роль героини, счастливо избегавшей смертельной опасности. Меня хранил мой собственный, мой личный острый сюжет. Теперь, с появлением на сцене полиции, я превращалась в жертву. Дальнейшее зависело не от меня. Открылась дверь, надо мной склонился полицейский – худой, с тонким носом и злыми глазами, он говорил резко, жестами приглашая меня выйти. Приглашая – не то слово. Он требовал. Еще немного, и вышвырнет из машины! Я вылезла.

Наручники мне не надели.

Подъехала еще одна полицейская мигалка. Сашу уже сажали в первую. Он оглянулся:

– Алена! Все будет хорошо!

Я под конвоем тонконосого шла ко второй машине.

– Я знаю! – крикнула я в ответ.

Меня впихнули на заднее сиденье. Ничего себе история!

– Votre passeport!

Я протянула красную книжицу.

– Ce sont eux! Les Russes! – воскликнул полицейский.

Ну да. Мы русские. Те самые.

Было страшно. Я попыталась сосредоточиться на хорошем. Что-то должно быть хорошее в этой ситуации. Вот, нашла – бить хотя бы не будут. Не то что у нас.

Французская кутузка отличалась от райотдела милиции с грубо сваренными решетками, ужасающим туалетом, сифилитическими лицами преступников (я бы без суда приговорила к высшей мере тех, чьи лица висят там под лозунгом «Внимание: розыск!», в ксерокопийном варианте все они смотрелись маньяками и террористами). Тут почище и похоже на офис. Нашу ментуру я посетила однажды, когда украли сумку с документами и надо было писать заяву, а потом в слезах и соплях решать вопрос – «как бы сделать так, товарищ начальник, чтобы паспорт получить завтра». Больше никаких проблем с законом не было.

Меня завели в кабинет. Вслед за мной в комнату вошел юноша лет двадцати и сел напротив – караулить. Портретов президента нигде не было. Зато на противоположной стене я заметила доску с приколотыми к ней детскими рисунками. Значит, ничто человеческое им не чуждо.

Полицейский настороженно смотрел на меня и ловил каждое движение. Так наблюдают за диким зверем, чтобы не пропустить момент, когда он решит на тебя броситься.

– Не ссыте! Не сбегу. Русские не сдаются! – сказала я по-русски – не для того, чтобы его запугать (все равно ничего не понимает), а чтобы себя подбодрить. И в камере буду говорить сама с собой, чтобы не сойти с ума. Сколько меня здесь продержат, интересно?

Господи, родители же сегодня ждут меня, будут звонить… Я представила, что случится с мамой, когда она поймет, что я исчезла.

Я достала телефон. Срочно надо позвонить ей.

Цербер подскочил и выхватил у меня трубу.

– Vous n’avez pas le droit de t'el'ephoner!

– But if I want to call my lawyer?

– Non!

– Ни фига себе у вас тут демократия? Я не могу позвонить адвокату? Идиотизм!

Я замерла на стуле. Ничего не поделаешь. Может, это к лучшему. Что я сказала бы маме – что я арестована?

Где же Саша? Он ведь поможет… Он должен помочь. Одной мне отсюда не выбраться.

Минут через десять явился хрупкий человечек небольшого роста. Они перебросились с юношей парой фраз, после чего малец отдал ему мой телефон.

– Do you speak French?

– No, just English. Or Russian.

Он протянул мне бумагу. Бумага была на ломаном русском.

Строки прыгали перед глазами.

– Your signature!

Я подписала бумагу – та-та-та-там! – первый документ в качестве заключенного.

Потом пришла женщина с пробирками. Надо подуть в трубку на алкоголь. Без проблем. Я чиста. Хрупкий заносил в компьютер данные паспорта, пока тетка анализировала мое легкое дыхание.

– Follow me! – приказал хрупкий.

Я повиновалась. Мы вышли в коридор, он впереди, за мной – юноша. Меня вели под конвоем.

Мы шли куда-то в глубь здания. Наверное, ведут на допрос. Открылась железная дверь, меня подтолкнули вперед… Мама! Я не хочу…

Я не хотела, но дверь захлопнулась у меня за спиной. Это была камера. Койка, железный стол, умывальник, окно. Все.

Удавиться я не успела. И разрыдаться тоже. Дверь опять открылась, и вошла женщина в голубой жандармской рубашке. И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ… Не полицейские они, а жандармы, душители русской свободы!

Тетка забрала туфли, и я осталась босиком на холодном полу. Потом пробежалась пальцами по всему телу – мерзкие холодные прикосновения. Заставила раздеться, осмотрела одежду, прощупала швы. Взяла сумку, порылась – вынула зажигалку, сигареты оставила. Ушла. А мне пришлось напяливать на себя поруганную одежду – брюки, майка казались еще грязнее тех, что были в багажнике. Те были испачканы всего лишь кровью и потом, а эти – замараны прикосновениями чужих рук, принадлежащих людям, подозревающим меня в преступлении.