— Это верно. А кто же за ним во Франции ухаживал после ранения?

Калашников оглянулся на кухню и зашептал:

— Не хочу я об этом при старухе, но была там у Егора зазноба. Он мне говорил, что думает жениться на какой-то полуфранцуженке-полурусской. Чтобы, значит, я мать подготовил… Вот она-то, француженка, за ним и ухаживала. Да только что-то в конце концов не заладилось… Подробностей не знаю, но в последний раз, накануне этапа, вернулся он сам не свой. Да и здесь у него не все гладко шло. Были недоброжелатели. Тот же Зеленяк.

— Может, он боялся соперничества с Егором?

— Боялся, а то как же! Мне Егор чего говорил? Дескать, никто мне на родине особо не рад. Соболевский, мол, крест на мне поставил. Серега волком смотрит. Да и журналисты уже забыли, кто таков Калаш. Егор ведь скромный парень был, не любил эту шумиху газетную. А Зеленяк — тот с прессой заигрывал, все перед ними выставлялся: мол, я да я… Короче, получалось так, что Егор вроде как лишний. Вот он им и доказал, какой он лишний!

— Может быть, от него требовал и «договорного результата»? Ничего он вам по этому поводу не рассказывал?

— Это как — договорного?

— Ну явление известное и, к сожалению, достаточно распространенное. Да вот хоть в футболе: команды заранее договариваются о результате матча. Может, кто-нибудь требовал от Егора, чтобы он проиграл? Тому же Зеленяку. Он откуда родом, кстати?

— Не знаю, откуда он, да и знать не хочу. А вот то, что Егор ни на какой договорной, как вы говорите, результат не подписался бы, это я вам голову на отсечение… Да вы что? Он мечтал в «Формуле» выиграть! Это важнее всех денег!

— Да-да, денег-то он нам оставил, — вставила Полина Тимофеевна, внося чайник.

— Да я не об этом, мать! — досадливо поморщился мужчина.

— А чего такого? Деньги честно заработанные. Он на наш счет крупную сумму перевел, как раз перед гонкой этой, пропади она пропадом!

— Перед последней гонкой? Московский этап «Формулы»? — уточнил Турецкий.

— Нуда. Мы отказывались, но он настоял. Сказал еще: мало ли что! Как в воду глядел! — вздохнул Калашников.

— И нам, и Катеньке! — похвасталась Полина Тимофеевна.

— Тьфу! Вот язык бабий! — рассердился отец семейства.

— Да что такого-то? Катенька нам как невестка. Даже как дочка. Егорка жениться на ней хотел.

— Это ты хотела, чтобы он на ней женился! А он что-то не больно… А зря! Девка-то и вправду хорошая.

— Они встречались?

— Встречались… Если можно так назвать. Она его встречала, да ждала, да надеялась. Она по Егорке давно сохла.

— Это правда, любила она его очень, Катюша. Одна она теперь радость у нас, — всхлипнула Полина Тимофеевна.

— И Егор ее любил?

— А кто ж его знает? Много вы матерям своим рассказываете? Все «не лезь, мама» да «оставь, мама». — Женщина накинулась на него так, будто это он, Турецкий, был ее неразговорчивым сыном.

— А где она живет? Я бы хотел с ней поговорить.

— А и нечего с ней говорить! — с жаром воскликнула Полина Тимофеевна. — Чего ей-то душу бередить? Хватит с вас и меня с отцом. Нас и пытайте, а ее не трожьте! Ей волноваться нельзя!

Турецкий даже растерялся от такого напора, подыскивая слова. Не пугать же ее статьями УПК: препятствие проведению предварительного следствия… и так далее.

— Зря вы так со мной. Я не гестаповец, никого не пытаю. Я выполняю свою работу, вот и все. Как фамилия девушки? Возраст?

— Ну Ростова. Катерина Ильинишна Ростова, девятнадцать лет, — ответил Калашников. — Живетона рядом, в соседнем дворе. А ты не кипятись, мать! Ты чего это разошлась-то? Но вообще-то, товарищ следователь, не трожьте девку, это правда! Она и так переживает.

— Ну хорошо, хорошо, оставим это. А фамилия Сомборская ничего вам не говорит?

— Сомборская? — Старики переглянулись. — Нет, не знаем такую. В дом он только Катю приводил.

— Я все мечтала на свадьбе сына погулять, а вона как… — Полина Тимофеевна тяжко заплакала, уткнувшись в пуховый платок.

— Ну вот, совсем вы ее расстроили… — Калашников недружелюбно зыркнул в сторону Турецкого. — А у нее сердце слабое…

— Я в общем-то закончил. Извините уж, что потревожил. Спасибо, что нашли силы поговорить. И поверьте, я вам бесконечно сочувствую. До свидания.