Мак-Мердо отворил дверь в зал и очутился в густой толпе; воздух здесь тоже казался плотным — от табачного дыма и запаха алкоголя. Зал освещало множество ламп, расставленные вдоль стен огромные зеркала в тяжелых золоченых рамах отражали их ряды. За многочисленными прилавками усиленно работали продавцы в жилетах и без сюртуков, они смешивали ликеры для посетителей, ожидающих своей очереди. В глубине комнаты, опершись на стойку, стоял высокий и полный, с виду очень сильный человек; изо рта у него торчала сигара. Джон догадался, что это и есть знаменитый Мак-Гинти. Голову исполина покрывала густая грива волос, спускавшаяся до воротника. Лицо до скул заросло бородой. Оно было смуглое, как у итальянца, и на нем сидели странно мертвые черные глаза; отсутствие в них блеска делало все лицо затаенно зловещим. Между тем все остальное в этом человеке соответствовало маске веселого и задушевного малого. В первый момент каждый сказал бы, что Мак-Гинти удачливый, честный деятель с открытым сердцем. Только когда его мертвенно темные, безжалостные глаза упирались в человека, тот внутренне содрогался, почувствовав, что перед ним целая бездна скрытого зла, соединенного с силой и хитростью.

Джон хорошо разглядел этого человека и, со свойственной ему небрежной смелостью, принялся локтями пробивать себе дорогу к нему. Наконец он протолкался через группу льстецов, теснившихся около стойки и заливавшихся хохотом при малейшей шутке хозяина бара, и, остановясь перед ним, смело глянул в черные матовые зрачки.

— Что-то я не припоминаю вашего лица, молодой человек, — сказал Глава ложи Вермиссы.

— Я недавно здесь, мистер Мак-Гинти.

— Не настолько недавно, чтобы не знать, как следует именовать джентльмена.

— Это советник Мак-Гинти, молодой человек, — сказал кто-то сбоку.

— Извините, советник. Я не знаю здешних обычаев, но мне посоветовали повидать вас.

— Прекрасно, вы видите меня. Я весь тут. Что же вы думаете обо мне?

— Трудно так сразу ответить. Скажу одно: если ваше сердце так же велико, как и лицо — ничего другого и желать нельзя.

— Клянусь, у вас настоящий ирландский язык! — произнес хозяин бара, очевидно, не решив еще, как держать себя с этим отважным посетителем. — Итак, вы любезно одобряете мою наружность?

— Точно! — сказал Мак-Мердо.

— И вам посоветовали идти ко мне?

— Да.

— Кто же посоветовал?

— Брат Скэнлен… А теперь — пью за ваше здоровье, советник, и за наше дальнейшее знакомство. — Он поднес к губам поданный ему стакан и, осушая его, подчеркнуто отставил мизинец.

Пристально следивший за ним Мак-Гинти, приподнял густые черные брови.

— Ах, вот как? — заметил он. — Ну, мне придется получше исследовать дело, мистер…

— Мак-Мердо.

— Получше, мистер Мак-Мердо; мы здесь не доверяем словам. Пожалуйте-ка сюда, за стойку.

Они прошли в маленькую комнатку, уставленную бочками. Мак-Гинти старательно запер за собою дверь, уселся на одну из бочек, задумчиво покусывая свою сигару и поглядывая на Джона. Некоторое время он молчал.

Мак-Мердо, не смущаясь вытерпел осмотр. Одну руку он опустил в карман пиджака, другой покручивал свой каштановый ус. Вдруг Мак-Гинти наклонился и вытащил револьвер.

— Вот что, мой шутник, — сказал он, — если я увижу, что вы играете с нами шутки, вам не придется долго их продолжать.

— Странное приветствие, — с достоинством ответил Мак-Мердо. — Особенно — со стороны мастера ложи новоприезжему брату.

— Но как раз это и нужно доказать — что вы член ложи, — ответил Мак-Гинти. — А не докажите — помоги вам Бог. Где вы были посвещены?

— В двадцать девятой ложе, в Чикаго.

— Когда?

— Двадцать четвертого июня тысяча восемьсот семьдесят второго года.

— Кто был мастер?

— Джеймс Скотт.

— Кто управляет вашей областью?

— Бартоломью Уильсон.

— Гм, вы отвечаете довольно бегло. Что вы здесь делаете?

— Работаю, как вы, но меньше.

— Вы не задумываетесь в ответах.

— Да, у меня всегда найдется готовое слово.

— Так же ли скоро вы действуете?

— Люди, знавшие меня хорошо, утверждали именно это.

— Ну, может быть, мы испытаем вас скорее, чем вы думаете. Вы слыхали что-нибудь о нашей ложе?

— Я слышал, что в ваше братство может вступить только мужественный человек.

— Правильно, мистер Мак-Мердо. Почему вы уехали из Чикаго?

— Да будь я проклят, если скажу.

Глаза Мак-Гинти широко открылись. Он не привык к таким ответам.

— Почему вы не хотите сказать?

— Потому что брат не может лгать брату.

— Значит, правда до того дурна, что о ней нельзя говорить?