— Я умираю по тебе. То, как ты танцуешь… — Глаза Джесс лихорадочно блестели в приглушенном свете кареты. — Я думала, что, когда с тобой расстанусь, наступит облегчение, но с каждой минутой мне становилось все хуже.

— Что становилось хуже?

— Мой голод, мое томление по тебе все усугублялось.

Кровь его сгустилась, и он ощутил тяжесть внизу живота.

— В таком случае я должен забрать тебя к себе домой.

— Нет, я не могу оставить Эстер надолго и не могу ждать так долго.

Мысль о том, что Джессика собиралась соблазнить его прямо в карете, лишила Алистера последних остатков здравого смысла. Он готов был бросить ее на сиденье и дать ей то, чего она так отчаянно желала, но обстоятельства были далеки от идеальных.

Прохожие на улице переговаривались и смеялись.

Прямо за зашторенными окнами кареты перекликались кучера. Пассажиры проезжавших мимо карет находились так близко, что до них можно было дотронуться пальцем, если бы они одновременно высунули руки в окна экипажей.

— Ш-ш, — попытался он урезонить ее, проводя рукой по ее спине. — Я дам тебе удовлетворение, но ты должна вести себя тихо.

Джесс отчаянно тряхнула головой:

— Я хочу, чтобы ты был во мне…

— Господи!

Алистер сжал ее талию.

— Мы двигаемся черепашьим шагом, Джесс. Слишком медленно, чтобы движение экипажа замаскировало наши действия. К тому же мы окружены людьми со всех сторон.

Джессика изогнулась, потянувшись к нему, и ее изящные руки обхватили его за плечи.

— Ты должен что-нибудь придумать. Ты такой изобретательный. — Она прижалась губами к его уху, провела языком по его раковине. — Я влажная и горячая и до боли хочу тебя. Неужели ты оставишь меня в таком состоянии?

Все его тело сотрясла сильная дрожь. Она не могла яснее выразить свою веру в него, и все же ее поспешность и нетерпение означали не только жажду физического наслаждения. Вероятно, на ее состоянии сказалась встреча с его матерью и Мастерсоном, которые не могли принять ни его, ни любимую им женщину. Он сознавал, что положение его в семье резко отличалось от ее отношений с Тарли и его близкими. И покровительственно Майкла по отношению к ней было убедительным доказательством тому.

Алистера бесило ее беспокойство и его возможная причина. Джесс была чистой воды бриллиантом в этом обществе. Она сверкала и переливалась в нем всеми своими гранями, если не считать того, чего была не в состоянии преодолеть. В конце концов, она столько выстрадала, чтобы стать безупречной женой пэра, и не заслуживала того, чтобы ее унижал кто бы то ни было.

Алистер заключил ее лицо в ладони, заставив ее отклониться назад и встретить его прямой взгляд:

— Джесс!

Она замерла, отметив про себя мрачность его тона.

Он наклонил голову и легонько коснулся губами ее губ и выдохнул:

— Я люблю тебя.

После пылкого признания Алистера Джессика с минуту оставалась неподвижной, потом вдруг оцепенение оставило ее и сменилось нежным сладостным томлением.

— Алистер!

— Я боялся, боялся так же, как ты. Видишь, как мы похожи?

Ее глаза защипало от подступивших слез, горло сжало так сильно, что она не могла вымолвить ни слова.

— Конечно, ты знала, — пробормотал он, поднося руку ко рту.

Его ровные белые зубы прихватили кончик перчатки на среднем пальце и потянули за него.

— Да, знала, — прошептала она. — Но услышать эти слова произнесенными тобою вслух значит очень много.

— В таком случае я буду часто их повторять.

Перчатка соскользнула с его руки, он разжал зубы, и она упала ему на колени.

К ее удивлению, вид этого действа, того, как постепенно обнажалась его рука, оказал на нее сильное возбуждающее влияние. Алистер переключил внимание на другую руку и высвободил пальцы один за другим, пока и вторая перчатка не последовала за первой, а его затуманенный взгляд из-под тяжелых век наполнил ее трепетом предвкушения. Вид его зубов, сжимающих белую перчатку, вызвал в ней какое-то древнее чувство. Было что-то первобытное в том, как обнажились его зубы, и это вызвало в ней воспоминание о том, что он сказал ей на балу, будто готов зубами сорвать с нее платье.

Вторая перчатка упала ему на колени. Карета сделала медленный поворот.

Подняв протянутую к нему руку Джессики, он принялся расстегивать пуговицы перчатки на ее запястье, ловко высвобождая их из петель. Когда ее кожа обнажилась, он поднес ее руку к губам. Прикосновение его языка к обнаженной коже вызвало у нее трепет восторга. Даже если бы его язык оказался между ее ног, она не испытала бы большего удовольствия.

Она протянула к нему руку и уверенно погладила твердое всхолмление между его ног. Алистер произвел какой-то звук, похожий на ворчание и мурлыканье одновременно. Ей очень нравилось то, что он без аффектации готов был отдаться в ее руки и подчиниться ее воле.