Карл, почуяв себя стопроцентно здоровым, мигом развил бурную деятельность, перестав зацикливаться только на собственной личности. В частности, он решил обратить практическое внимание на поселенческое общество, а конкретно - на его маленькую, но важную ячейку. На мою семью.

– Судя по тому, что я слышал, сюда скоро потянется народ. Где ты решил разместить свою... Лидию?

– Напротив твоей комнаты.

– Там же конура, а ты... э... Брис... он вроде обзавёлся семейством?

– Есть такое, - насторожённо ответил я, ещё не совсем понимая его расспросов.

– Всё. Перемещаемся ко мне!
– заявил Карл.
– Моя берлога не слишком уютна, но у неё есть главное достоинство - она просторна. У нас полчаса - обустроить её так, чтобы все были довольны.

Мартин, слушавший нас внимательно, открыл рот что-то сказать. И закрыл. В словах Карла логика всё-таки есть. Так что я достал триди-визор и позвонил Лидии предупредить, что скоро заеду за ней и ребёнком.

И следующие ровно полчаса мы бегали как проклятые, в основном таская тяжести и устанавливая их в том порядке, который мог пригодиться для семьи с маленьким ребёнком. И скоро камера на шестерых уголовников превратилась в жилое помещение на пятерых. После быстрого и сурового обыска по пустующим камерам мы обзавелись временными ширмами-перегородками, наспех сколоченными из подручного материала. Кровати для меня и для Лидии перенесли из своей комнаты, добавили только одну - для Мартина. Карл так недоумённо и сказал: "Зачем вы свою будете тащить откуда-то, когда здесь этого добра хватает? Из дома - только тряпки!"

Через полчаса первый автобус привёз на платформу первую партию переселенцев. Ровно через полчаса. Что заставило меня вспомнить кое о чём.

Призрак пинал под свою койку остатки сломанных шкафов, из которых мы и соорудили перегородки, разделяющие камеру на комнатки. Я подошёл и спросил:

– Карл, помнится, ты говорил - у тебя есть небольшой дар предвидения. Есть сейчас что-нибудь перед глазами, за что мы можем уцепиться и спланировать будущее?

Призрак застыл, не оборачиваясь. А потом спросил в свою очередь:

– Откуда Брис-младший может знать об этом даре?

Я чуть не выругался вслух. С трудом подавил вспышку паники ("Поймали!") в собственном ментальном поле и спокойно ответил:

– Прошлое старшего прорывается местами. Я смотрю на людей и угадываю их имена. И не только имена. Иногда эпизоды.
– И добавил, насупившись: - Не хочешь говорить о предвидении - не говори. Перебьюсь.

– Нет у меня никаких предвидений, - ровно сказал Карл и, обернувшись, так же ровно спросил: - Ребята сказали, сразу после того как ты очнулся, у тебя был приступ берсеркизма. Ты его помнишь?

В чём подвох? Почему его так интересует приступ?

– Помню. Но как сквозь сон. Раньше такого не было.

– То есть - не было?

– Я вообще не помнил приступов. Дед говорил: они мне как будто полностью стирают память об этом времени.

– Дед?.. Это у вас передаётся по линии родичей?

– Через поколение. У отца не было. У деда прошло после пятидесяти.

– Как же он не побоялся отправить тебя в секцию?

– Тренер, его друг, считал, что, если спортом заниматься с ранних лет, берсеркизм, может, и останется, но только в лёгкой форме. Как выяснилось, он ошибся. Если у деда всё началось в семнадцать, то у меня первый приступ был в четырнадцать.

– Думаешь, занятия спровоцировали?

– Нет. Не занятия. Меня в этой секции били все, кому не лень. И почти каждый считал своим долгом бить по голове.

– ... Этого в досье не было. И - да, насчёт четырнадцатилетия я знаю, - после недолгого молчания сказал призрак.
– И почему же тебя так не любили в секции?

– Потому что я никого не любил, - сказал я и ухмыльнулся. На прошлом меня вряд ли поймаешь - проверяй не проверяй. Я помню всё, что должен помнить парень в семнадцать лет. Именно столько сейчас должно быть мне - пришедшему в себя. Это только тело двадцатилетнего.