Нормального автобусного сообщения в этом городе не было. Кто говорил, что запретили власти, чтобы не искушать местных ваххабитов полным салоном автобуса, кто – что директору автобусного парка дали взятку, чтобы закрылся и дал возможность работать маршруткам. Но маршруток здесь было больше, чем даже в Москве, маршруток и таксистов. Республика бедная, таким образом многие зарабатывают. В отличие от цивильной Москвы, где в качестве маршруток работали в основном переделанные фургоны-иномарки, здесь маршрутками работали «Газели», некоторые из которых выглядели так, как будто вышли из-под обстрела. Но водители не унывали – резко стартовали, выжимая все, что можно, из своих парнокопытных, с визгом и пылью из-под колес тормозили на перекрестках и остановках. Удивительно, но «своих» водители часто подвозили бесплатно, причем для кого-то свои были люди родного села, а для кого-то – всего своего народа. Особенно крепкие связи были у лакцев – небольшого, но сплоченного дагестанского народа.

Алена стояла вместе со всеми на остановке, и уже подъезжала «Газель», которая ей была нужна, как вдруг кто-то рванул ее за рукав так резко, что она обернулась.

– Ты что здесь делаешь, с…а джамаатовская?

Незнакомая женщина, одетая по-европейски, хотя и беднее, чем в Москве, смотрела на нее. Алену поразила совершенно немотивированная злоба, написанная у нее на лице.

– Подстилка ваххабитская, думаешь, это ваша земля? Пошла отсюда!

«Газель» подошла. Еще одна женщина, явно уже немолодая, тоже в хиджабе: шагнула вперед, схватила обидчицу Алены за рукав:

– Это ты здесь чужая, проститутка! Чтоб тебе подавиться!

– Я с этой не поеду!

– Тогда иди пешком! А лучше уезжай в Русню, там тебе самое место!

Маршрутка оставалась стоять, даже водитель с интересом наблюдал за разворачивающимся спектаклем. Две женщины готовы были вцепиться друг другу в лицо.

– Пойдем, сестра, садись! – решительно сказала вторая женщина в хиджабе. – Не слушай эту проститутку…

– Извините. Извините…

Алена ушла с остановки – ей было не по себе, и она решила пойти до нужного места пешком, хотя было довольно далеко…

Дагестан – а здесь она была впервые, при-ехала в отпуск повидаться с Лечи – ошеломил своей нищетой, при этом какой-то неукротимой волей к жизни, братским отношением – и в то же время глубоким расколом, прошедшим по этой земле. Джамаатовских, ваххабитов здесь было не большинство, не относительное и даже не абсолютное, ни в одном народе они не составляли большинства, ни в одном городе они не определяли ситуацию – даже в Махачкале, которую они переименовали в Шамилькалу. Но их было достаточно, чтобы республику считали оплотом ваххабизма и терроризма, и самое главное – они готовы были оплачивать свои слова и свое видение мира кровью, не только чужой, но и своей. Их оппоненты свои слова оплачивали только деньгами, да и то не всегда.

Махачкала, красивейший город, стоящий на берегу древнего Каспия, не был похож ни на один другой город. Он занимал большую часть побережья, под махачкалинский горсовет передали всю территорию побережья до Чечен-острова под элитную прибрежную застройку. Но в то время, как на презентациях на экранах красовались высотки «под Абу-Даби» – в городе остро не хватало самого примитивного, дешевого жилья. От бескормицы, рейдов силовиков по горам, опасений нападения со стороны соседней республики сельское население из горных районов тронулось в город, где его никто не ждал. Нормы застройки в городе никто не соблюдал, более того – покупая квартиру, многие умудрялись пристроить к ней большую крытую террасу, веранду или даже переход до другого дома. Строили и на крышах. В итоге при виде этого города возникала только одна словесная ассоциация – Шанхай.

Алена не была джамаатовской – так здесь называли людей, примкнувших к подполью, она надела хиджаб только для того, чтобы обезопасить себя. Она была русской и выглядела как русская, а в этом городе быть русской опасно. Сказывались культурные различия. В России, например, если девушка хохотала с тобой за одним столом, ты купил ей выпивку, и она даже позволила себя немного потискать во время медляка, это не значит ровным счетом ничего. Здесь это означает, что ты «русский биляд» и тебя можно поиметь всей компанией. Но с теми, кто носит хиджаб, не рисковали связываться даже самые отпетые – все понимали, что от подполья последует наказание, и крайне суровое. Единственная проблема – во время зачистки, проверки паспортного режима могут загрести менты, и тогда будет плохо. Но Алена шла по улице – и менты, сидящие в патрульном «уазике» со снятыми верхними половинками дверей (чтобы огонь быстро открывать), не обратили на нее внимания. Менты здесь вообще обращали внимание только на деньги и вели себя как на оккупированной территории. Это значило и то, что они откровенно боялись и ночью без серьезной поддержки никуда не совались…

Она все еще была русской – хотя одновременно и мусульманкой, ислам ей казался чем-то более справедливым, чем то, что творится вокруг изо дня в день, и она изучала его, стараясь примерять нормы шариата к повседневной жизни. Изо дня в день она убеждалась в том, что ислам был бы благом если не для России, то для Кавказа уж точно. Потому что какой-то порядок – лучше, чем никакого порядка и полный беспредел.

Считается, что в России ислам есть, но она убедилась, что это не так. Она ведь был крещеной, но не ходила в церковь потому, что не видела смысла. Церковь выхолостилась изнутри, обряды выполнялись просто так, без смысла. Все превратилось в некую коммерческую организацию, которая продавала услуги спасения точно так же, как другие продают горящий тур в Египет или Таиланд. Как-то раз она увидела объявление на двери храма – свечки, купленные не в церковной лавке, недействительны. А старушки, прислуживающие при храме, зорко следили; и как только человек, поставивший свечку, уходил, мчались, чтобы погасить ее и отдать на переработку – ну и какая тут вера? Но Алена видела и то, что ДУМ, Духовное управление мусульман, от Патриархии отличается несильно. Поэтому она заходила в мечеть, только чтобы приобрести книги, по которым училась шариату сама. Ни в какие группы она не ходила.