— Сами видите, — сказал Хафни. — Мы действительно живем в тесноте.

— Это еще мягко сказано! — согласился Джералд.

Гейр промолчал. Он подумал о том, как стало неудобно, когда в Гарлесье переселились отхолмцы. Здесь было вдесятеро хуже. Только в последнем зале, через который они прошли, расположилось лагерем вдвое больше народу, чем в Гарлесье с Отхолмьем, вместе взятых. Гейру было жалко доригов. И еще ему было страшно. Он понял, что его соплеменники боялись доригов по совершенно неверным причинам. Только что он выяснил, что на свете живут миллионы великанов. А теперь увидел, что дориги лишь немного уступают им числом. А его племя было совсем крошечное. Если ничего не предпринять, оно окончательно вымрет, его просто расплющат грандиозные планы великанов и доригов. Гейр взглянул на своих соплеменников с совершенно новой точки зрения и увидел, что они бездумно заботятся только о насущных нуждах и так поглощены своими обычаями, что даже не замечают, какая над ними нависла угроза. И тогда Гейр понял, что дело у него даже более важное и неотложное, чем он считал.

Последний отрезок пути пролегал только через залы — эти залы были теснее, но с более высокими сводами и, вероятно, древнее прежних, а народу здесь толпилось не меньше. У многих здешних обитателей на шеях блестели гривны — наверное, это были знатные дориги. Они делали вид, будто не замечают двоих чужаков, и чужакам было непонятно, делается это из вежливости или в знак презрения. Тут к Халле подбежала златоглазая женщина в голубых одеждах.

— Халла! Ну наконец-то! Твоя мама все залы вверх дном перевернула, пока тебя искала! Идем!

Халла умоляюще посмотрела на Хафни.

— Иди, — вздохнул Хафни. — Я разберусь.

И Халлу оттащили, и дальше Гейра с Джералдом повел один Хафни.

— Может быть, тебя тоже мама ищет? — спросил Джералд.

— Да вряд ли, — отозвался Хафни. — Моя мама не поднимает такой шум, как Халлина. — Заметив, что Гейр так и вытаращился на него, а Джералд явно чего-то не понимает, он добавил: — А что? Разве у тебя с Сири и Айной одна мама на всех?

— Конечно, — кивнул Гейр. — Ее зовут Адара.

— Я о ней слышал, — сказал Хафни. — Она славится своей мудростью и умением врачевать. А сколько у нее мужей?

— Только мой отец! — не без возмущения ответил Гейр.

— Не обижайся, — сказал Хафни. — Просто я пытался выдумать такие обычаи, которые были бы совсем не похожи на наши. А у великанов с этим как?

— У великанов, — несколько чопорно ответил Джералд, — тоже нельзя быть женатым на нескольких женщинах одновременно. Как у племени Гейра.

— Скучновато, — рассудил Хафни. — У нас даже у последнего бедняка не меньше двух жен. А мой отец — царь, и поэтому жен у него пять. И все равно я единственный сын. У меня семь сестер. Я понимаю, что Халла вам не очень-то понравилась, но видели бы вы шесть остальных…

Тут высокий дориг с лицом, похожим на узкий белый клин, высеченный из сознания собственной важности, перебил Хафни, схватив его за локоть:

— Послушай, мальчик, мне нужно сегодня же утром встретиться с твоим отцом!

Гейра просто потрясло то, с какой учтивостью Хафни избавился от незваного приставалы.

— Я постараюсь это устроить, — сказал он. — Однако возникли непредвиденные и неотложные обстоятельства, и мне нужно сначала провести к отцу этих гонцов.

Высокий дориг оглядел Гейра и Джералда с неописуемым презрением. Он отвернулся и сказал кому-то, прикрыв рот ладонью:

— Ну вот, теперь этот ребенок связался с великанами и лейлюдями. Хорошо бы, чтобы кто-нибудь сообщил об этом его бедному отцу.

Лицо у Хафни окаменело.

— О Силы! — проговорил он. — Ненавижу гада! Да я бы что угодно сделал, лишь бы он жил где-нибудь подальше!

И Гейр его понял. Высокий дориг чем-то очень напоминал тетю Касту.

Добравшись до конца этого зала, они оказались у просторной арки. Перед ней стояла шеренга доригов в серебряных доспехах — воинов здесь, внизу, Гейр с Джералдом видели впервые. И Гейр понял, что Бренда верно подметила — доспехи были совсем не такие, как костюмы Хафни и Халлы. На вид они были толще, плотнее и искусно отделаны под крупную рыбью чешую. Судя по лоснящимся лицам воинов, в доспехах им было так же жарко, как и Гейру.

— Пустите меня к отцу, пожалуйста, — попросил Гейр. — По важному делу.

— Тебе приказано войти, — ответил один из воинов. — Он уже знает.

Воины слегка расступились, чтобы Хафни, а за ним и Гейр с Джералдом смогли проскользнуть в комнату за аркой. «Интересно, а у доригов двери бывают?» — рокочущим шепотом спросил Джералд. И застыл как вкопанный, обнаружив, что уже стоит перед самим царем.

В комнате было шестеро мужчин в длинных одеяниях и золотых гривнах. Двое были величавы и седовласы. Остальные выглядели молодо. Дориги вообще выглядели или совсем молодыми, или очень старыми, без промежуточных стадий. Из молодых доригов трое, вероятно, были песнопевцы — судя по гривнам и по тому, как они, сдвинув головы, склонились над арфой. Струны у арфы были странные, белые, совсем как та струна на арфе Банота, которая никогда не рвалась. Четвертый из тех, кто выглядел молодо, сидел в низком кресле, а одна нога у него была в повязке и лежала на табурете. Молодой человек был в просторных голубых одеждах, и на плечи ему ниспадало облако волос цвета темного меда, и они бы его не узнали, если бы не повязка на ноге и не еле заметная розоватая припухлость под левой бровью. А вот он их узнал. Золотисто-карие глаза округлились, а лицо застыло, словно у статуи. Джералд весь покраснел, и становился все краснее и краснее, и в конце концов стал пунцовым, как Бренда, — до него постепенно дошло, что вчера днем он собственными руками прострелил ногу самому царю доригов.

— Что все это значит, Хафни? — спросил царь.

Его по-дориговски негромкий голос звучал спокойно и рассудительно, однако все сразу поняли, что царь вне себя от ярости. И едва он заговорил, Гейр понял, что напрашиваться сюда было безумием. Вероятно, в нем снова проснулся Дар, но и без всякого Дара было ясно, что царь никогда не простит ни Джералда, ни Гейра — за то, что это он позвал Джералда к луже, а тот поставил царя в дурацкое положение. Он наступил на царя, и царь потерял голову и три раза подряд превратился в рыбу, и Джералд это знал и видел. Гейр без всякого Дара понял, что царь в ярости именно из-за этого. Вот уж чего сам Гейр никогда бы не простил — это если бы его поставили в дурацкое положение.