— Это ты принц Паллиако, который пришел узнать о Синир Кушку, — спросил великан. Хотя он говорил тихо, голос его громом отдавался за его спиной. Гедеру почудилось, что у него кровь стынет в жилах от этих звуков.

— Я.

— Что предложишь взамен?

У меня ничего нет, подумал Гедер. Повозка, слуги. Большая часть серебра потрачена по пути сюда, да и что у вас есть такого, что можно на него купить? Вроде как не базаре находимся…

— Новости? — сказал Гедер. — Я мог бы рассказать вам о положении дел в мире. Поскольку вы так… уединенны.

— А ты не собираешься причинять вред богине?

— Ни в коем случае, — ответил Гедер, удивленный вопросом. Ни одна из прочитанных книг не упоминала богини.

Великан сделал паузу, уйдя в себя на миг. После кивнул.

— В таком случае, пошли, принц, и давай поговорим о твоем мире.

Лето в Остерлингских Падях. Доусон вставал на рассвете, и день за днем проводил в седле, объезжая свои земли, наверстывая упущенное в работе, которой помешали зима и капризная весна. Каналам, питающим южные поля, необходим ремонт. Одна из деревень на западе сгорела весной, и Доусон присматривал за ее восстановлением. Два человека были пойманы в лесу за установкой ловушки на оленя, и он присутствовал при повешении. Куда бы он ни отправился, его крепостные отдавали ему честь, и он воспринимал это как должное.

Трава вдоль дорог была выше. Деревья расправили широкие листья, переливающиеся зеленью и серебром под солнцем, на ветру. Два дня с востока на запад, четыре с севера на юг, охотясь на горных тропах, ночуя, где придется, с чашей чистого синего неба над головой. Доусон Каллиам вряд ли мог представить себе более роскошную тюрьму, в которой он влачил существование, пока королевство рассыпалось.

Имение кипело как потревоженный улей. Для мужчин и женщин присутствие своего господина долгими летними днями было так же непривычно, как и его отсутствие зимой, не считая Королевской Охоты. Доусон кожей чувствовал их повышенный интерес. Все знали, что он был сослан на год, и несомненно, людские и конюшни полнились россказнями, домыслами и слухами.

Обижаться на них было все равно, что сердиться на поющих сверчков. Жалкие, ничтожные людишки. Не видящие дальше своего носа. У Доусона не было причин интересоваться их мнением о мире вокруг более, чем мнением дождевой капли, или веточки на дереве.

С другой стороны, от Канла Даскеллина он ждал большего.

— Очередное письмо, дорогой? — спросила Клара, когда он проходил по длинной галерее.

— Он ничего мне не сообщает. Вот послушай, — сказал Доусон, потрясая пачкой страниц. Нашел нужное место. "Его Величество продолжает оставаться в недобром здравии. Его врачи подозревают, что бунт наемников так повлиял на него, но думаю, к зиме ему будет лучше."- Или это — "Господин Маас стал более агрессивен в защите доброго имени господина Иссандриана, и делает все, чтобы тот избежал осуждения. " — И все в таком же духе. Провокации и намеки.

Клара отложила свое рукоделие. Полуденный зной усыпал бисеринками пота ее лоб и верхнюю губу, прядь волос выбилась из прически. Платье из тонкой летней ткани плохо скрывало ее формы, более рыхлые, чем у молодой, и более изящные, чем у женщин ее возраста. В падающем из окон золотом свете она выглядела красавицей.

— А ты чего ждал, любовь моя? — спросила она. — Прямой речи, откровенных высказываний?

— С таким же успехом он мог ничего и не писать, — сказал Доусон.

— Ты же знаешь, что это не так, любовь моя, — сказала Клара. — Даже если Канл не описывает жизнь двора во всех подробностях, сам факт того, что он пишет тебе, что-то да значит. Всегда можно судить о человеке по тому, о ком он пишет. Что слышно о Джори?

Доусон сидел на диване напротив ее. В дальний конец галереи через дверь вошла служанка, увидела господина и госпожу, и вышла.

— Получил от него письмо, десять дней назад, — сказал Доусон. — Пишет, при дворе все ходят на цыпочках, и говорят шепотом. Никто не думает, что все закончилось. Симеон должен был назвать имя опекуна принца Астера на его именины, но уже трижды откладывал это на более поздний срок.

— Почему? — спросила Клара.

— По той же причине, по которой он сослал меня из-за измены Иссандриана, — сказал Доусон. — Если он защищает нас, то боится, что они возьмутся за оружие. Если их, то что мы. И судя как тут Канл заливается соловьем, я не могу сказать, что он неправ.

— Я могу съездить и спросить Фелию, — сказала Клара. — Ее муж оказался примерно в том же положении, что и Канл, правда? Мы с Фелией уже сто лет не виделись. Хорошо было бы снова поговорить с ней.

— Категорически нет. Отправить тебя в Кэмнипол в одиночку? К Фелдину Маасу? Это опасно. Я тебе запрещаю.

— Я не буду одна. Там будет Джори, и я возьму для охраны Винсена Коу.

— Нет.

— Доусон, любимый, — сказала Клара, и в ее голосе прорезался такой метал, который редко можно было у нее услышать. — Я позволила тебе остановить меня, когда на улицах были иностранные наемники, но это уже в прошлом. И если никто не постарается, рана никогда не залечится сама. Симеону, медведю несчастному, это не под силу потому, что это не то, чем можно командовать. Вам с Фелдином тоже, потому, что вы мужчины, и не знаете как. Это происходит так: вы хватаетесь за мечи, а мы обсуждаем, у кого на балу самое очаровательное платье, пока вы снова не вложите клинки в ножны. Только потому, что тебе это не очень по нраву, вовсе не означает, что это трудно.