– Чудной ты, голубь. Да разве я по своей воле? Отец-то у меня лаптишками торгует. Задолжал десять рублей Степану, – слова Ольгицы доносились до Болотникова как сквозь сон. – Степан же кожевник, в богатые выбился. А тут как-то стал долг по кабальной записи спрашивать. Но где таких денег набраться?.. Вот и отдал меня отец Степану. А то бы стоять ему на правеже.

– Худо со Степаном-то?

– Худо, голубь. Постылый он, ласки с ним не ведала.

– А ты меня полюби, – игриво повел глазами Васюта, подвигаясь к Ольгице. Но женка оттолкнула его, прижалась к Иванке.

– Вот кто мне нынче люб. До смертушки раба его… А ты ступай, голубь. Дай на сокола наглядеться.

– Пойду я, Иванка, – вздохнул Васюта. – Слышь? К деду Лапотку пойду.

Иванка откинулся к стене; сейчас он не видел ни женки, ни Васюты, шагнувшего к порогу. Все плыло перед глазами, голова, руки и ноги стали тяжелыми, будто к ним подвесили гири.

Когда Васюта вышел, Ольгица закрыла избу на засов, села к Иванке на колени, обвила шею руками, жарко зашептала:

– Мой ты, сокол… Люб ты мне.

Шелковый убрус сполз на плечи, рассыпались по спине густые волосы.

– Уйди, женка!

– Не уйду, сокол. Вижу, сморился ты. Спать укладу.

Ольгица кинула на пол овчину, сняла с себя летник.

– Подь же ко мне, любый мой.

Прижалась всем телом, зацеловала.

– Горяча ты, женка, – выдохнул Иванка, проваливаясь в сладкий дурман.

Двое стрельцов ввели к воеводе косоглазого мужика с косматыми щетинистыми бровями. Мужик бухнулся на колени.

– Воровство, батюшка боярин! Лихие в городе. Злой умысел замышляют.

– Злой умысел? – насторожился воевода.

– Из деревеньки я прибег, батюшка боярин. Из Деболов. Намедни лихие в деревеньку заявились, мужиков крамольными словами прельщали. Двое их. Особливо чернявый прытко воровал. К бунту мужиков призывал.

– К бунту? – приподнялся из кресла воевода.

– К оунту, батюшка. Берите, грит, мужики, топоры да боярские головы рубите.

Воевода переменился в лице – вспыхнул, побагровел.

– Паскудники!.. Сказывай, смерд, где лихие?

– Тут они, отец воевода, в городе. Видел их на Вечевой. Чернявый-то гулящую женку зипуном прикрыл. Та к себе свела, в Никольскую слободу.

Воевода ступил к служилым.

– Ступайте к сотнику. Пусть конных стрельцов снарядит. В застенок воров!

Мужик на коленях пополз к воеводе.

– Не забудь, батюшка боярин, мое радение. Демидка я, сын Борисов.

– С собой смерда, – отпихнул мужика воевода. – Избу укажет.

Стрельцы обложили избу со всех сторон. Пристав толкнул дверь, но она не подалась. Загромыхал кулаком.

Ольгица проснулась. В избу гомонно ломились люди.

– Отворяй, женка!

Испуганно шагнула в сени, спросила дрогнувшим голосом:

– Кто?

– Стрельцы, женка. По государеву делу. Впущай!

Ольгица метнулась в избу, принялась тормошить крепко спящего Иванку.

– Вставай, сокол!.. Никак, стрельцы за тобой. Вставай

же!

– Стрельцы? – очнулся Иванка.

– Стрельцы, сокол. Слышь, дверь рубят.

– Поздно, женка. Нашли-таки, псы, – угрюмо проронил Болотников.

Ольгица рванула крышку подполья.

– Спускайся, сокол. Лаз там. Прощай, – поцеловала и подтолкнула Иванку к подполью. – Лаз под кадью. Выйдешь к погосту. Поспешай, сокол!

Закрыла за Болотниковым крышку, кинула на нее овчину и поспешила в сени.

– Иду, иду, служилые! В сарафан облачалась.

Откинула засов. Стрельцы влетели в избу.

– Показывай воров, женка!

– Не гневите, бога, служилые. Одна я.

Стрельцы обшарили избу: заглянули за печь, на полати, под лавки, в сени, спускались со свечой в подпол, но воров и след простыл. Ольгица успокоенно подумала:

«Вот и сгодился лаз. Не зря когда-то монахи тайники рыли».

Пристав притянул к себе Демидку.

– Обмишулился, кривой! Где ж твои людишки мятежные? Ну!

– Тут они, батюшка, были. Вот те крест! До самой избы за ими шел… Да вон и чары на столе. Вино пили. Глянь, отец родной.