– И на сей раз угадал, старче. В Поле наша дорога.

– Жаль, очи не зрят, а то бы с вами пошел. В Диком Поле я не бывал, молодшие, однако много о нем наслышан. Дай-то вам бог доброго пути.

Герасим, сидевший возле Лапотка, вдруг встрепенулся и привстал на колени, вглядываясь в боярина, идущего к храму.

– Он… Он, треклятый. Глянь, братия.

Нищеброды уставились на боярина, зло загалдели:

– Матерой. Ишь, пузо нажрал.

– Убивец!

– Покарай его, всевышний!

Признали боярина и Иванка с Васютой: то был Фотей

Нилыч. Шел скособочась, тяжело припадая на левую ногу.

– Аль встречались с ним? – усмехнулся Иванка.

– Свел господь, – насупился Герасим. – Это тот самый, что Николушку нашего порешил. У-у, треклятый!

Боярин был далеко, не слышал, но нищеброды загалдели еще злее и громче. Оборвал шум Лапоток:

– Угомонись, братия! Словами горю не поможешь… Тут иное надобно.

Нищеброды смолкли, глянули на Лапотка.

– О чем речешь, калика? – вопросил один из убогих.

– Ужель запамятовали? А не ты ль, Герасим, пуще всех на боярина ярился? Не ты ль к мщению взывал?

– И ныне взываю, Лапоток. Не забыть мне Николушку, до сих пор в очах стоит, – Герасим ткнул клюкой в сторону боярского терема. – Вон каки хоромы боярин поставил, во всем граде таких не сыщещь. Да токмо не сидеть те в них, боярин. Так ли, братия?

Глаза Герасима были отчаянными.

– Так, Герасим! Отомстим за Николушку.

– Петуха пустим…

«Вот тебе и убогие, – порадовался Болотников за нищебродов. – Дерзкой народ!.. Но петуха пустить не просто: караульные на подворье. Тут сноровка надобна да сила. Убогих же в един миг схватят – и прощай волюшка. За петуха – голову с плеч».

Вслух же вымолвил:

– Кровь на боярине, зрел его ныне. Пес он… В полночь с вами пойду.

– А как же насад? – спросил Васюта.

– Насад не уйдет, друже. Поспеем к купцу… Пойдешь ли со мной?

– Сто бед – один ответ, – вздохнул Васюта.

– Добро… А вы ж, старцы, ползите в слободу. Без вас управимся.

– Старцы пущай бредут, а я с вами. Мой был Нико-лушка. Зол я на боярина, – произнес Герасим.

Дед Лапоток поднялся и обнял Болотникова за плечи.

– Удал ты, детинушка. Порадей за дело праведное, а мы тебя не забудем, – облобызал Иванку, перекрестил. – Удачи тебе.

– Прощай, дед. Прощай, братия.

Прибежали к насаду после полуночи. Над крепостью полыхало багровое пламя, тревожно гудел набат.

– Как бы и другие усадьбы не занялись, – обеспокоенно молвил Васюта.

– Бояр жалеешь, – сурово бросил Болотников. – В Рубленом городе тяглых дворов не водится, слободы далече. А бояре да купцы пусть горят. Поболе бы таких костров на Руси.

Матерый орел долго парил над высоким рыжим курганом, а затем опустился на безглазую каменную бабу.

Тихо, затаенно, пустынно.

У подножия холма, в мягком степном ковыле, белеют два человечьих черепа; тут же – поржавевшая кривая сабля и тяжелый широкий меч. А чуть поодаль, покачиваясь в траве, заунывно поет на упругом горячем ветру длинная красная стрела.

Орел повернул голову, насторожился; за бурыми холмами, в синем просторе, послышался шум яростной битвы; пронзительное ржание коней, гортанные выкрики, лязганье оружия…

С опаленных, гнойных курганов полетели на кровавый пир вороны-стервятники.

Дикое Поле!

Огромное, степное, раздольное!

Край ордынцев и донских казаков, край гордой мятежной повольницы и беглого сермяжного люда. Сюда, на вольный степной простор, пробираются через лесную дремучую Русь москвитяне и новгородцы, владимирцы и ярославцы, суздальцы и рязанцы…

Бегут на Волгу и Дон, Медведицу и Донец, Хопер и Айдар… Бегут в поисках лучшей доли мужики-страдники и кабальные холопы, посадская чернь и ратные люди, бобыли и монастырские трудники, государевы преступники и попы-расстриги… Бегут от боярских неправд, застенков и лютого голода.