Шрифт:
Афоня участливо покачал головой, встал из-за стола, прошелся по избе и приметил ребячью одежонку на краю лавки.
– Чья енто, Терентий?
Старик кинул взгляд на лавку, и сморщенное лицо его тронула добрая улыбка.
– Мальчонку одного пригрел. На торгу подобрал. Батька у него в стрельцах ходил, помер на рождество, а мать еще года три назад преставилась. Пожалел сироту да и мне теперь с ним поваднее. Одному-то тошно в своей избенке, а он малец толковый. Своему ремеслу нонче обучаю. Аникейкой кличут мальчонку. Озорной, весь в батьку-бражника. Все речет мне, что когда подрастет, то в стрельцы поверстается. Охота, сказывает, мне, дедка, ратную службу познать да заморские страны поглядеть.
– Ишь ты, Еру слан! – крутнул головой Афоня.
– Чего не пьешь, молодший? – спросил Иванку Терентий.
– Спасибо за хлеб-соль, отец. Ты уж не неволь нас. Вот дело свое завершим, тогда и по чарочке можно. Айда, Афоня. Не сидится мне. Покуда по Москве пройдемся, а ты, отец, за конями присмотри.
– Неволить грех, родимые. Ступайте к князю с богом. Окажи, господь, мирянам милость свою, – напутствовал Терентий гонцов.
Глава 6 НА ИВАНОВСКОЙ
Мокринским переулком селяне вышли на Москворецкую улицу.
– Экое зловоние здесь, – хмыкнул Болотников.
– А тут Мытный двор стоит, Иванка. Сюда, прежде чем на торг попасть, всю животину сгоняют, пошлину с нее взимают и каждую коровенку, свинью и куренку мытенной печатью пятнают. Без сей отметины на торг не допускают. А кто без печати придет – тому кнут да полтину штрафу. Видишь, сколь всякой живности пригнали. Тут же и забивают многих – отсюда и вонь, – пояснил Шмоток.
За Мытным двором вскоре потянулись Нижние торговые ряды – хлебный, калачный, соляной да селедный. Здесь также было немноголюдно: базарный день обычно кончался до обеда.
Гонцы, обойдя церковь Николы Москворецкого, поднялись к храму Василия Блаженного. Болотников снял шапку, вскинул голову и залюбовался великим творением русских умельцев.
– Не ведаешь ли, Афоня, кто сей дивный храм возводил, – спросил молодой страдник.
– Как не знать, Иванка. Мастера те всей Руси ведомы – Барма да Постник Яковлев. Здесь когда-то деревянная церковь святой Троицы стояла. А когда царь Иван Васильевич басурманскую Казань осилил, то повелел старую церковь снести и вместо нее собор Покрова поставить. Святое место. Тут на кладбище прах юродивого Василия Блаженного покоится. Сказывают, почитал его покойный государь.
Против Москворецкого моста, возле Лобного места, Болотников вновь остановился. Внимание его привлекла огромных размеров бронзовая пушка, установленная на деревянном помосте.
– Всем пушкам – пушка! Одно дуло, почитай, с полсажени, – восхищенно проговорил Иванка и прочитал вслух надпись: «Слита бысть сия пушка в преименитом и царствующем Граде Москве, лета 7094 66 , в третье лето государства его. Делал пушку пушечный литец Андрей Чохов ».
От Фроловских ворот вдруг зычно пронеслось:
– Братцы-ы! На Ивановской Якимку из Углича казнят!
Посадские хлынули из торговых рядов к кремлевским воротам. За ними последовали и Иванка с бобылем. Деревянным мостом, перекинутым через широкий (на семнадцать сажен) ров, подошли к Фроловским воротам, а затем по Спасской улице мимо подворий Кириллова и Новодевичьего монастыря вышли на Ивановскую площадь.
Возле колокольни Ивана Великого по высокому деревянному помосту, тесно окруженному стрельцами и ремесленным людом, ходил дюжий плечистый палач. Он без шапки, в кумачовой рубахе. В руках палача – широкий острый топор. Посреди помоста – черная, забрызганная кровью дубовая плаха.
Палач, глядя поверх толпы, равнодушно позевывая, бродил по помосту. Гнулись половицы под тяжелым телом. Внизу в окружении стрельцов стоял чернобородый преступник в пестрядинной рубахе. Он бос, на худощавом лице горели, словно уголья, дерзкие цыганские глаза.
Постукивая рогатым посохом, на возвышение взобрался приказной дьяк с бумажным столбцом. Расправив бороду, он развернул грамоту и изрек на всю Ивановскую:
«Мая девятнадцатого дня, лета 7099 67 воровской человек, углицкий тяглец черной Никитской слободы Якимка Михеев хулил на Москве подле Петровских ворот конюшего и ближнего государева боярина, наместника царств Казанского и Астраханского Бориса Федоровича Годунова воровскими словами и подбивал людишек на смуту крамольными речами…»
Толпа хмуро слушала приговорный лист, тихо перекидывалась словами..
– А ведь про этого Якимку нам дед Терентий только что сказывал. Вот и сгиб человек. Эх, жизнь наша горемычная, – наклонившись к Иванке, невесело вымолвил Шмоток.
Болотников молча смотрел на Якима, который напоминал ему чем-то отца. Такой же высокий, костистый, с глубокими, умными и усталыми глазами.
А приказной дьяк заключил:
«И указал великий государь и царь всея Руси Федор Иоаннович оного воровского человека казнить смертию…»