Шрифт:
В толпе недовольно заговорили:
– Невинного человека губят.
– Царь-то здесь ни при чем. Это татарина Годунова 68 проделки.
– За правду тяглеца казнят. Истинно в народе сказывают – не его, а Бориску бы на плаху…
В толпе зашныряли истцы и земские ярыжки. Одному из посадских, проронившему крамольное слово, скрутили руки и поволокли в приказ.
Якиму Михееву развязали руки, передали свечу монаху с иконой Спаса. Один из стрельцов подтолкнул бун-ташного человека бердышом к помосту.
Яким повел широким плечом – стрелец отлетел в сторону.
– Не замай, стрельче, сам пойду.
Угличанин поднялся на помост. Ветер взлохматил черную, как деготь, бороду, седеющие кудри на голове.
Палач приосанился, ловко и игриво подбросил и поймал топор в воздухе.
– Клади голову на плаху, Якимка.
Тяглец сверкнул на палача очами, молча повернулся лицом к колокольне Ивана Великого, истово перекрестился, низко поклонился народу на все четыре стороны, воскликнул:
– Прощайте, православные. От боярских неправд гибну, от Бориски-злодея…
К посадскому метнулись стрельцы, поволокли его к палачу. Яким оттолкнул служивых, сам опустился на колени и спокойно, словно на копну мягкого сена, положил голову на плаху.
Палач деловито поплевал на ладони и взмахнул топором. Голова посадского глухо стукнулась о помост.
Болотников сжал кулаки, кровь прилила к смуглому лицу, и на душе закипело, готовое выплеснуться горячими и злыми словами в угрюмую, притихшую толпу.
– Уж больно ты в лице переменился. Идем отсюда, Иванка.
– Смутно мне, Афоня. Впервой вижу, как без вины человека жизни лишают и топором голову рубят. Отчего так горько на Руси? Где ж правда?
– Правда у бога, а кривда на земле, парень, – вытаскивая молодого страдника из толпы, сказал бобыль.
– Да нешто так жить можно! – зло проговорил Болотников.
– А ты близко-то к сердцу не примай, Иванка. Оно и полегче будет. Плетыо обуха не перешибешь…
Глава 7 «ОСЛУШНИКОВ – В ПОДКЛЕТ!»
На Никольской улице, возле государева Печатного двора, Афоня Шмоток спросил посадского:
– Не скажешь ли, милок, где тут хоромы князя Андрея Андреевича Телятевского?
– За Яузой, на Арбате, на Воронцовском поле, близ Вшивой горки, на Петровке, не доходя до Покровки, – озорно прокричал посадский и шмыгнул в переулок.
– Будет брехать, типун те на язык! – крикнул ему вдогонку Афоня и заворчал. – Ну и народец, ничего толком не дознаешься.
Спросили старичка в армяке, с холщовой сумой за плечами. Тот молча указал на монастырь Николы Старого, за которым виднелись богатые хоромы боярина Телятев-ского.
Наряден и причудлив рубленый терем. Башни узорчатые, кровли живописные, над крыльцами шатровые навесы с витыми столбами, затейливые решетки да резные петухи.
Гонцы подошли к бревенчатому тыну. Болотников постучал в калитку. Из открывшегося оконца высунул пегую бороду старый привратник.
– Кого надось?
– Дозволь к князю пройти, батюшка, – просяще вымолвил Афоня.
– Ишь чего захотели, князя им подавай! Велико ли дело у вас к государю нашему?
– Велико, друже. Из вотчины к князю миром посланы, челом бить от крестьян.
– Недосуг нонче Андрею Андреевичу. Только и дел у него мужиков принимать, – недовольно вымолвил привратник и захлопнул оконце.
– Деньгу доставай, Иванка, иначе не допустит. Здесь на Москве и шагу без денег ступить нельзя, – шепнул Болотникову бобыль и вновь забарабанил в калитку.
– Уж ты допусти к князю, батюшка. Дело наше неотложное. Прими от нас полушку за радение.
Привратник высунул в оконце руку, зажал в пятерне монету и показал гонцам кукиш.
– Ишь чего удумали. Нешто доступ к князю полушку стоит, – хмыкнул в пегую бороду привратник и вдруг, страшно выкатив глаза, закричал, потрясая кулачищем:
– А ну плати алтын, а не то собак со двора спущу, нечестивцы!
– Ну и дела, – сокрушенно качнул головой Болотников. Однако пришлось снова раскошелиться.
Привратник распахнул калитку и окликнул возле терема статного парня в легком малиновом кафтане.