В воскресенье рано утром кто-то постучал в окно. Мать вскочила с кровати, отодвинула занавеску и кому-то кивнула. Неслышно двигаясь, оделась, поплескалась у рукомойника и собралась было уходить.

– Ты куда, мам? – зевая, спросил Митька.

– Нужно, – сказала мать. – Поешь вчерашних щей… Картошка в чугуне. К вечеру приду.

Мать ушла. Митька встал и, продирая сонные глаза, подошёл к окну. Так и есть, у забора маячила круглая, закутанная в три платка голова тётки Лизы. Голова, освещённая косыми утренними лучами, медленно поворачивалась навстречу матери. Митька прикинул, что если из форточки пульнуть из рогатки свинцовой картечиной в эту голову, то и платки не помогут… Митька даже прищурил левый глаз, предвкушая, как его картечина звонко цокнет Головастика по темени.

Мальчишка поставил на стол чугун. Картошка была холодная: тонкая мокрая шкурка липла к пальцам. Ну куда мать ушла? А он, Митька, один, как дурак, торчи в избе. Уж который раз мать оставляет его без обеда. «Поешь, – говорит, – щец холодных…» Да от холодных щей уже рот на сторону воротит!

Митька пополам разломил картофелину и с сердцем бросил в чугун: гнилая!

Злой, встрёпанный, метался он по избе, не зная что делать.

Вытряхнул из портфеля на неубранный стол книжки и тетрадки, полистал дневник. По литературе пятёрка… Он давно получил её. Как на крыльях, прилетел домой. Протянул матери дневник.

– Погляди!

Мать взяла дневник, равнодушным взглядом скользнула по раскрытой Митькой странице, на которой красовалась пятёрка, спросила:

– Подписать?

– Ага, – чуть не плача, сказал Митька и отвернулся. Так и не заметила мать в его дневнике пятёрку по литературе…

Вышел Митька на крыльцо и, усевшись на нижнюю ступеньку, стал дразнить Никанора – ярко-рыжего петуха, с лихо заломленным набок гребнем. Хвост у Никанора напоминал связку разноцветных серпов. Петух был отчаянный драчун. Соперников у него поблизости не водилось, и он налетал на всех: на кошек, собак, людей. Один раз так долбанул Митьку своим железным клювом, что на ноге с неделю сидел синяк.

– Петь! Петь! Петь! – позвал Митька. – Иди, я тебе хвост выдеру…

Петух оставил курицам хлебную корку, исклёванную вдоль и поперёк, и бочком-бочком двинулся к крыльцу. Немного не доходя, остановился, распустив жёлтый веер крыла, воинственно скребнул по земле шпорой и, высоко подскочив, налетел на Митьку. Но тот ловко пихнул петуха в грудь. Никанор, хлопая крыльями, отлетел, опрокинулся на хвост. Тут же вскочил, стыдливо повёл злобным чёрным глазом на кур: не заметили ли его позор? И, нагнув голову к самой земле, так что розовые серёжки поволочились по пыли, снова стал подступать к Митьке. Огненные перья вокруг шеи распушились, здоровенный клюв полураскрылся. Прыжок – и снова петух забарахтался в пыли.

– Попало, рыжий дурак? – ликовал Митька.

Никанор размашисто крест-накрест почистил клюв о землю, чиркнул острой изогнутой шпорой по крылу и показал Митьке хвост.

– Петь-петь, – позвал Митька, но петух даже гребнем не пошевелил. Покликал своих кур и, окружённый ими, гордо направился к сухой коровьей лепёшке, над которой назойливо жужжали синие мохнатые мухи.

Рядом с крыльцом стояла большая пузатая бочка. Вода в ней была зелёная и вонючая. Под солнцем вода испарялась, и тогда особенно резко бил в нос застойный, гнилой запах. Когда шёл дождь, с крыши снова набегала в бочку вода. Весной в бочке жили головастики, а сейчас она опустела. Митька прошлым летом попробовал было рыбу разводить в бочке. Поймал сачком штук двадцать мальков и запустил туда. С вечера мальки беспокойно шныряли в воде, а утром Митька всех их увидел на поверхности. Мёртвые были мальки. Видно, не по вкусу пришлась им старая дождевая вода.

На дороге послышался оживлённый говор. С крыльца не видно было, кто это идёт, но разомлевшему Митьке не захотелось вставать. Он терпеливо ждал, когда люди перейдут мостик. Первым показался на дороге не кто иной, как Тритон-Харитон. Волосы на его голове стояли дыбом и под солнцем огнисто сияли. Синие парусиновые штаны подвёрнуты до колен, белая рубаха расстёгнута.

– Нас ждёшь? – издали крикнул Стёпка.

Вслед за ним на дорогу высыпало человек десять ребят, Митькиных одноклассников. «Куда разбежались?» – удивился Митька.

– По грибы, что ли? – спросил он.

Ребята, галдя, остановились напротив Митькиного дома. Стёпка перевесил через закрытую калитку свою лохматую голову.

– Это хорошо, что ты дома, – сказал он.

– Зачем я вам понадобился? – с деланным равнодушием спросил Митька.

– Вылазка… – Стёпка ещё ниже перевесился через калитку, пальцами достал задвижку и открыл. Не успел он сделать и трёх шагов, как на него налетел Никанор. Тритон-Харитон опустился на корточки и, тараща на петуха озорные светлые глаза, заорал:

– Ку-ка-ре-ку!

Никанор с перепугу так и присел. И глаза прикрыл белой плёнкой. Стёпка преспокойно взял его в руки и забросил на крышу сарая: «Погуляй».

Тритон-Харитон уселся на ступеньке рядом с Митькой, сплюнул в бочку.

– Ты вот что – собирайся… – сказал он. – В общем, вылазка в лес.

– Я порыбачу…

– По партизанским местам. В разведку.

– Утром у мельницы здоровая бултыхнула!

Стёпка приподнялся и снова сплюнул в бочку.

– Лягухи здесь, что ли?