Стёпка вырвал свою руку из цепких Митькиных пальцев, опустился на колени и пополз. Лохматая Стёпкина голова пропала в высокой траве и снова вынырнула у самого крыльца. Согнувшись почти пополам, он поднялся на крыльцо и приник к дверной щели. Митька, взведённый, как пружина, стоял ни жив ни мёртв. Он ожидал, что дверь сейчас распахнётся и на пороге, облитый лунным светом, появится бородатый водяной. Он протянет свою клешню и схватит Тритона-Харитона.

Но дверь не отворялась и Стёпку никто не хватал клешнёй. Стёпка повернул голову и поманил к себе Митьку. Тот отрицательно покачал головой и отодвинулся под тень дуба. Тогда Тритон-Харитон встал и спокойно подошёл к приятелю.

– Не черти это, – сказал он, – и не русалки… Там твоя мамка.

– Мамка?! – Митька обалдело уставился на Стёпку. – Чего она там делает?

– Иди погляди…

Ошеломлённый Митька смотрел на Стёпку, и губы .его беззвучно шевелились.

– Что ты бормочешь? – спросил Стёпка.

Митька сглотнул слюну, зачем-то подёргал себя за ухо и сипло сказал:

– Брехун ты, Тритон-Харитон… Моя мамка дома.

– Да ты не бойсь. – Стёпка за руку потащил Митьку к мельнице. – Погляди сам, какой я брехун.

Пение прекратилось. Теперь доносились пронзительные завывания. Ребята подкрались к окну, неплотно закрытому ставней, заглянули в узкую щель. Сначала Митька ничего не понял. Какие-то чёрные тени метались по голым бревенчатым стенам, потолку. В углах чадили длинные тонкие свечи. Посередине сидел (Митька даже глаза протёр, – не примерещилось ли?) знакомый рыбак. Он вытянул руки вверх и, задрав бородёнку, глядел в потолок. Вокруг него, заламывая над головой руки, ползали на коленях люди в чёрном. Они разевали рты, взвизгивали. Среди них была мать. Она елозила коленями по своему чёрному кружевному платку, вся тряслась, и тяжёлая, растрёпанная коса её волочилась по полу. Красивое лицо матери уродливо исказилось, в вытаращенных глазах – безумие.

У Митьки всё поплыло перед глазами. Рыбак, с задранной в потолок бородой, вдруг опрокинулся, завертелся. Люди в чёрном закувыркались. Чёрная коса матери превратилась в огромную змею. Митька, зажмурив глаза, оттолкнулся руками от стены и упал в мокрую траву,

– Лесник! – приподнял его за плечи Стёпка. – Ты сковырнулся? Знаешь, что они делают?

Митька не слышал. Он всё ещё видел большие безумные глаза матери…

– Мама! – тоненько крикнул Митька. – Мамоч-ка-а-а!

Он вскочил с травы и изо всей силы стукнул кулаком в ставень. В ребро ладони впилась заноза, но он даже не почувствовал боли. Уткнулся носом в траву и навзрыд заплакал.

– Мить, ну чего ты? – горячо задышал в затылок Стёпка. – Брось ты, Мить…

– Она… – всхлипывал Митька. – Она умрёт? Да?

– Не-е, не умрёт, – сказал Стёпка. – Они так богу молятся. Это трясуны-сектанты. Я читал. И папа рассказывал. Они ещё хуже чертей.

Митька вытер кулаком слёзы и шёпотом спросил:

– И моя мама хуже чертей? Да?

Стёпка растерянно заморгал, посмотрел в щель.

– А чего она, как шальная, прыгает!

– Она не прыгает! – вцепился в его рубаху Митька. – Врёшь! Врёшь ты, всё, Тритон-Харитон! Там нет моей мамки!

– Ты что, ослеп? – удивился Стёпка. – Иди ещё раз погляди.

– Это вовсе не мамка моя?

– А кто же?

– Это… это не знаю кто! Это всё чужие!

– Скажет тоже – чужие! – усмехнулся Стёпка. – Мамка это твоя,

– Замолчи, а то в рожу дам! – заорал Митька и, ломая кусты, об ветви царапая лицо, бросился бежать вдоль берега. Его рубаха белым пятном мелькнула на мосту и сразу пропала, растворилась в чернильной тени дома.

Стёпка немного постоял у окна, за которым всё ещё бесились трясуны-сектанты, и тоже подошёл к мостику. Поравнявшись с Митькиным домом, негромко окликнул:

– Лесник!

Было слышно, как за спиной тревожно вполголоса переговаривались высокие ели да на смутно белеющем посередине огорода пугале трепетала ветошь.

– Эй, Митька!

Никакого ответа. Тишина.

– Лови сам филина, – негромко сказал Стёпка и, вытащив из-за пазухи разобранный силок, швырнул в во­ронье пугало, крестом растопырившее руки-палки.

– О чём думаешь? – утром сказала мать. – В школу опоздаешь, горе моё луковое.

Митька взял с лавки портфель и направился к двери.

– Книжки на столе забыл, – напомнила мать. – Что с тобой нынче?

«Сказать, что ли?» – подумал Митька. Но опять ничего не сказал. Не потому, что боялся матери. После того, как он вечером увидел мать на старой мельнице, он всю ночь не спал. Слышал, как она вернулась, как тихонько разделась и легла спать. Ему ничего не хотелось спрашивать, знать. Он лежал на печке и смотрел в потолок. Ему было страшно. Когда перед глазами возникала картина моления, он стонал, скрипел зубами, стараясь отогнать мрачные образы. Он ещё не решил, как будет относиться к матери. Он замкнулся в себе и молча страдал.