Тихое солнечное утро в горах. Зелень ещё не отцвела, воздух прозрачен и ясен.

Аксинья заплетала венок.

Примерила - мал венок. Снова ловко забегали пальцы, соединяя стебельки. Большой букет, из которого Аксинья брала цветы, лежал рядом с ней.

С поляны на холме далеко была видна дорога, уходящая в ущелье. И время от времени Аксинья внимательно на неё поглядывала.

Чуть ниже по склону, на другой стороне холма, в густом кустарнике прятались тоже дозорные - парень и девушка из кишлака Ширин-сай.

– Куда ты смотришь?
– спросила девушка сердито.

– На тебя!

– Нас посадили здесь, чтоб мы смотрели на дорогу!

– А ты пересядь на моё место, тогда я и дорогу буду видеть, и тебя...

...Много народу собралось в тот день в ущелье, на берегу бурной речушки Ширин. Бурлит большой казан, из которого вкусно пахнет пловом, накрыто сразу несколько дастарханов - желтеют лепёшки и дыни, высятся горки фруктов и овощей.

Узбеки, киргизы, таджики, русские - все сидят вместе. Да и чего им сторониться друг друга? Больших господ среди них нет, всё свой брат - кокандские мастеровые и фабричные. Ну, и несколько ремесленников из пригорода.

Лихо отбрасывая падающий на глаза русый чуб, Степан Соколов терзал ярославскую гармошку. Одет он был по-праздничному, но особую гордость Степана составляла фуражка с ярким лакированным козырьком.

А за соседним дастарханом пытался подобрать на дутаре туже мелодию Хамза. Но какой-то печальный, грустный напев получался у него.

В каждой компании шёл свой разговор.

– Э-э, вот ты говоришь - учись. А зачем?
– усмехнулся, глядя на Хамзу, пожилой мастеровой-таджик.
– Если я, к примеру, погонщик каравана, зачем мне знать, как устроен мир? Где горб у верблюда, где голова, а где хвост, я и так знаю.

– Но надо знать самое главное, - оборвал мелодию Хамза, - куда и зачем идёт караван? Без учёбы - жизнь пустыня.

– А где я возьму учёбу?
– нахмурился таджик.
– На базаре куплю? Если ты такой умный, дай мне скорее твою учёбу, прошу тебя.

Все засмеялись.

– Прошу, прошу, - вздохнул Хамза.
– Мы всю жизнь просим. У бая - денег взаймы, у муллы - благословения, у купца - товара в долг... Просим и просим, с детства до старости.

Свернув гармошку, присел около Хамзы Степан Соколов.

– И не надоело?
– Он с хрустом надкусил яблоко.
– Просить, говорю, не надоело?

– А что делать?
– развёл руками мастеровой.
– Не воровать же...

– Чью просьбу услышат скорее - одного человека или ста?

– Конечно, ста, - ответил кто-то из молодых узбеков, жителей Ширин-сая.

– А если попросит тысяча?
– подбоченился Соколов.

– Если столько человек сразу просить станут - гора дрогнет! Любую просьбу выполнит даже хан!

– Выполнит! Как же! Держи карман шире, - сплюнул известный всему Коканду сапожник из пригорода - наполовину русский, наполовину неизвестно кто.
– Пришлёт полицейских, то есть миршабов, - тебя в яму и посадят!

– Тысячу сразу не посадят!

– Пришлёт тысячу миршабов!

– Но нас-то, рабочих, всегда больше, чем миршабов!
– тряхнул чубом Степан.

– У них сабли, винтовки! А у нас что? Ничего нет!

Соколов с удовольствием наблюдал, как начатый им спор разгорался всё сильнее и сильнее. Он даже толкнул Хамзу локтем в бок: мол, вот как надо действовать, народ-то сам приходит к правильным мыслишкам. Народ, он не дурак.

Но Хамза сегодня был сам на себя не похож. Всего несколько дней назад похоронили мать. На похороны пришло много народу.

Даже сам судья Камол пожаловал. Долго говорил о том, что аллах посылает мусульманам наказания за их грехи. Но не всегда, мол, наказания падают на тех, кто их заслужил. Бывают и невинные жертвы, но аллах видит всё. Рано или поздно каждому воздастся по заслугам.

Всем было ясно, о ком говорил судья, и у Хамзы остался от похорон горький осадок на душе - ни оплакать, ни похоронить мать ему как следует не дали.

Причина невеселого настроения Хамзы была ещё и в том, что на маёвку не пришёл Алчинбек. Накануне он прислал записку, в которой писал, что по делам должен на несколько дней уехать из Коканда. Записка расстроила Хамзу. Ему почему-то хотелось, чтобы именно сегодня Алчинбек был рядом. В эти скорбные дни он постоянно испытывал потребность разговаривать с Алчинбеком, вспоминать юность, когда была жива мать, когда он писал стихи и газели, любил Зубейду и вообще, всё было хорошо...

– Скажешь что-нибудь?
– вывел Хамзу из состояния мрачной задумчивости Степан Соколов.

– Скажу, - кивнул Хамза.

Он оглядел сидевших за дастарханом людей. Все лица были повёрнуты к нему.

– Вы говорили о винтовках и саблях, - тихо начал Хамза.
– Но оружие - это восстание, а восстание - это кровь, жертвы и горе. Разве путь к добру и счастью должен быть забрызган кровью? Наверное, революция может победить и без ненужных жертв.

– С помощью всеобщего образования, что ли?
– не выдержав, зло крикнул Степан, поражённый неожиданными словами Хамзы, его интонацией и понурым видом.