Он лег в постель, но не спал — думал. И наконец решил, что Евгения имеет право встречаться с кем хочет, когда хочет. Он ей никто. И сейчас она прилетела сюда не к нему. Она сказала — к Марии, по делу.

Костас медленно закрыл глаза, обещая себе, что заснет, как человек, все точно объяснивший самому себе.

Внезапно он услышал топот ног, голоса, шум и крики.

Он вскочил с постели, набросил на себя халат, выбежал на балкон. У входа в дом стоял реанимобиль.

«Евгения?» — ударила мысль. Но тут же пропала — он увидел, как она в красном махровом халате бежит следом за санитарами.

Тетка Мария!

Костас сбросил халат, натянул шорты, просунул руки в рукава рубашки, застегивая ее на ходу. Ночная прохлада заставляла ежиться. Он бежал через дворик, туда же, куда и все.

— У Марии инфаркт, — крикнула Евгения с отчаянием, глаза ее были полны слез. — Она в коме.

Он обнял ее, она прижалась к нему и заплакала. Рыдания сотрясали тело, он все теснее прижимал ее к себе. На секунду мелькнула мысль: как хорошо, что она плачет. Но, вспомнив о причине слез, немедленно прогнал эту мысль. Костас подвел ее к дивану в холле, усадил, опустился рядом.

Они смотрели друг на друга. Без слов понимали то, что не решались сказать вслух — прозвучало бы банально. Они внезапно осознали: вечности нет, твой час может пробить в любую секунду. Поэтому надо простить друг друга, если они по-прежнему друг другу нужны, отбросить полудетские принципы, принятые на себя неопытными, незрелыми душами.

— Ты приехала по делу, — наконец сказал Костас. — Значит, его нужно сделать.

— Да, — подтвердила Евгения. — Я приехала к Марии. Но теперь… Мне надо дальше, в Испанию. Костя, у меня осталось два дня. Если я не успею, мы с мамой погибли…

Костя встал:

— Я свяжусь с сыновьями Марии, обзвоню родственников. Ты сообщи своей маме, а утром мы все решим.

Он обнял ее и повел в комнату. Он помог ей снять халат, под которым надета длинная шелковая ночная рубашка. Костя уложил ее в постель и укрыл одеялом.

— Костя… Ты придешь… еще? — тихо спросила она.

Он почувствовал удар, но не в сердце. Это был удар такой силы, от которого он едва устоял на ногах.

— Ты… — он хотел спросить: «хочешь, чтобы я пришел»?

Но он не спросил — ответ читался в ее огромных серых глазах.

— Я поняла, как быстро уходит время… — прошептала она.

Он колебался. Уйти сейчас и прийти после? Но он снова может что-то упустить, не понять, а значит — потерять. В конце концов, то, что она сейчас хочет, — доказательство ее любви, несмотря ни на что.

Костя подошел к двери на ногах-котурнах. На самом деле он чувствовал себя каким-то маскарадным героем — какие-то длинные деревянные ноги…

Он запер дверь изнутри. Возвращаясь к ней, сбросил рубашку, шорты. Он взглянул на себя и едва удержался от улыбки. Вспомнил тетку Марию и ее рассказ о нудисте на пляже.

Евгения смотрела, как он идет к ней. Она медленно снимала ночную рубашку. И встала перед ним, нагая.

Сердце зашлось, его охватило пламя. Венера Морская. Белоснежно-мраморная, но живая и теплая!..

— Ты теплая, Венера Морская, — прошептал он…

Дальше он ничего не помнил, только вкус губ, горячих и сладких, только вздохи, и — полный провал в бездонную пустоту.

Наверное, думал он потом, счастье — это и есть бездонность, сколько ни падай — не ушибешься…

Евгения смотрела на него, когда он лежал. Капли пота стекали ей на грудь. Она водила пальцем, соединяя капли друг с другом.

— Дождь, — улыбнулась она. — Помнишь, как тогда? Ведь был дождь…

Он с трудом разлепил глаза. Помнит ли он дождь, который лил на даче? Конечно, он помнил.

— С тех пор затяжной дождь мне всегда напоминает о тебе… — прошептала она.

Утром Костя проснулся рано и сразу позвонил в клинику.

— Марии больше нет, — тихо сказал он, отвечая на вопрошающий взгляд Евгении.

Она заплакала, позвонила матери.

— Мама приедет на похороны, но в Испанию должна ехать я.

— Я с тобой, — сказал Костас. — Делами Марии займутся ее самые близкие люди. Мы успеем вернуться к похоронам.

— Но я… Мне неловко, Костя… Ты знаешь испанский, конечно… Но Энрикета говорит по-английски, так что мы с ней поймем друг друга. — Но потом все-таки призналась: Я рада, что ты поедешь со мной.

Они молчали в машине, пока ехали в аэропорт. Эта смерть потрясла, они никак не могли поверить, что все происшедшее — реальность.

В самолете, который из Афин уже переносил их в Мадрид, когда границы отделили их от прежней жизни, они наконец заговорили.