Девочка ощутила, как тряпичная кукла у нее на груди ожила и попыталась как можно теснее прижаться к хозяйке.

— Смотрите, мастер, — вдруг сказал вампир, указывая на ожившую куколку.

Враг не ответил, неотрывно смотря на девочку, и ее начинало трясти все сильнее. Она знала, что такое смерть, и отчего-то сейчас очень-очень захотелось убежать именно туда, где ее не достанет уже никто и никогда. И где она встретит маму с дедушкой.

— Да, — внезапно выдохнул враг. И шагнул вперед.

— Вы думаете, она сгодится, мастер? — обеспокоенно спросил вампир.

Враг вновь ничего не ответил. Склонился над дрожащей девочкой, размахнулся и со всей силы влепил ей звонкую пощечину, от которой она кубарем покатилась по полу.

— Посмотри вокруг, червяк, — услыхала она глумливый голос врага, в котором не слышалось и следа боли. — Я сделал это с твоей матерью и дедом. Могу сделать и с тобой. И сделаю, если ты еще раз окажешься у меня на пути. Твое счастье, мне нужен был мальчишка, так что живи, тварь. И помни мои слова!..

Он шагнул к ней, ударил вторично. Из ее разбитого носа потекла кровь — но глаза оставались сухими.

Волшебник криво усмехнулся, пнул мертвого дедушку в бок, плюнул на залитое кровью, застывшее лицо мамы — и пошел прочь, почтительно поддерживаемый под руку своим слугой-вампиром.

Миг — и они оба скрылись.

Девочка, точно раненый зверек, доползла до тела мамы — и только тогда заплакала.

Кажется, она даже теряла на время сознание от плача. Ожившая куколка теребила ее за ухо, и она приходила в себя.

Мама и дедушка лежали совсем-совсем мертвые. Насовсем. Навсегда. Они там, откуда не возвращаются. Никогда. Она одна. Зачем?..

Ее лицо все еще горело от полученных пощечин. Никогда в жизни никто не тронул ее и пальцем. Ее никогда не наказывали. Ей всегда все объясняли так, что она понимала. А за разбитое, сломанное или прожженное никому не приходило в голову бранить ее. Мама только улыбалась, дедушка усмехался и грозил пальцем — не больше.

А теперь они лежат, мертвые, и убивший их враг ушел, скрылся в бесконечном громадном мире, оставив ее одну.

Нет, не совсем одну. Тряпичная куколка. Девочка случайно оживила ее, неосознанно совершив то, что ей всегда строго-настрого воспрещалось. Впрочем, что значили сейчас все эти накрепко затверженные запреты?..

Запретов больше нет. Никаких. Тебе понятно это или нет?

Нет больше ни мамы, ни дедушки, ни дяди. И нет больше никаких запретов.

Она встала, взяла на плечо маленькую тряпичную куклу. Шмыгнула носом, вытерла рукавом слезы. Она больше никогда не будет плакать. Что более страшное может с ней случиться?..

Ничего.

Куколка на удивление крепко, точно подкаменная ящерка, вцепилась ей в курточку, словно говоря — не беспокойся обо мне, я не упаду.

Девочка медленно поднялась. Надо собрать вещи. И надо уходить. Ни в Мосту, ни даже в Тупике ее никто не знал и никогда вообще не видел. Что она им скажет? Кто ей поверит?..

И тем не менее она не боялась. Она просто знала — ей надо уходить. Далеко-далеко отсюда.

Наверное, так находит дорогу к родному дому кошка, потерявшаяся за сотни лиг от него.

На пороге раздалось деликатное покашливание.

Она подняла голову. Она уже ничего не боялась. И ничему не удивлялась. Даже уродливому поури, просунувшемуся в дверной проем.

Карлик несколько секунд молча разглядывал девочку, смешно склоняя голову то к правому плечу, то к левому.

— Точно, она, — сказал он наконец, словно обращаясь к самому себе. — Она самая. Имманентно и необходимо она.

Откуда поури узнал ученое слово «имманентно» — кто ответит? Скорее всего — от какого-нибудь умирающего монаха в разоренном и сожженном монастыре…

Она смотрела на поури не отрываясь. Он пришел ее убить? Пусть. Ничего хуже того, что уже случилось, не произойдет.

Отчего-то она совсем-совсем не боялась. Ну ни капельки. Совершенно и абсолютно.

— Страшиться не надо, — словно опомнившись, торопливо сказал поури. — Враждебных намерений не имею. Пришел помочь.

— Чем? — эхом отозвалась она. — Можешь оживить маму?

Она произнесла это с горьким сарказмом, неожиданным для восьмилетней девочки.

— Маму? — поури скривил тонкие губы. — Не, не могу. Послушай, пойдем отсюда. Нечего тебе здесь делать.