…Мы втроем сидели на мраморных ступеньках и ждали, когда появится их машина. Было совсем темно, и только десятифутовый прямоугольник света из раскрытых дверей рассекал предрассветный мрак. В гардеробной, за задернутой шторой, появлялись призрачные персонажи театра теней — женские силуэты, наводившие красоту перед невидимыми зеркалами.

— Послушай, а кто он такой — этот твой Гэтсби? — неожиданно спросил Том. — Не иначе, как крутой бутлегер?

— Интересно, кто это мог тебе такое сказать? — хмуро спросил я.

— Да никто. Думаешь — не видно! Вроде ты и сам не знаешь, все эти богатые выскочки — через одного бутлегеры.

— Только не Гэтсби, — коротко отрезал я.

Том замолчал, и слышно было, как хрустит гравий под подошвами его ботинок.

— Тут надо было хорошенько постараться, чтобы устроить такой балаган!

Подул легкий бриз, всколыхнув серую дымку боа Дейзи.

— Этот балаган будет поприличнее того зверинца, который собирается у нас, — сказала Дейзи, не скрывая раздражения.

— Что-то я не заметил, что ты была в восторге.

— А вот и была!

Том рассмеялся и повернулся ко мне:

— Ага, особенно, когда та рыжая попросила тебя отвести ее под холодный душ. Ник, ты обратил внимание, в каком диком восторге была моя благоверная?

Но Дейзи уже не обращала на него внимания, а под аккомпанемент музыки, доносившейся откуда-то из дома, еле слышно напевала своим грудным обволакивающим голосом, придавая хорошо знакомым словам совершенно новый смысл — неуловимо исчезающий в ночи. Когда мелодия взлетала вверх, ее низкий голос переплетался с напевными звуками и мягко ломался, как это всегда бывает с контральто, а после каждой каденции в мир словно выплескивалось немного чудотворной теплоты.

— Было много таких, кого и не собирались приглашать, — неожиданно сказала Дейзи. — И ту девушку не приглашали. Лезут, будто им тут медом намазано, ну, а он из вежливости помалкивает.

— Кто же он такой, черт побери? — опять взялся за свое Том. — Не успокоюсь, пока не выясню.

— Можешь не трудиться, я тебе и так расскажу, — сказала Дейзи. — Он занимается аптечным бизнесом — развернул целую сеть аптек.

Припозднившийся лимузин Бьюкененов бесшумно, словно пристыжено, вывернул из-за поворота.

— Спокойного сна, Ник, — сказала Дейзи.

Грустная мелодия вальса «Три часа утра», гвоздя нынешнего музыкального сезона, лилась из распахнутых дверей, и взгляд Дейзи скользнул мимо меня туда — к веселью и свету гостеприимного дома. Что и говорить, было нечто романтически притягательное в пестрой суете случайных встреч и ни к чему не обязывающих знакомств, чего так не хватало ей в упорядоченной нью — йоркской повседневности. Почему же так не хотелось ей уезжать отсюда, почему же не отпускала ее печальная мелодия? Неужели настолько хорош был незатейливый скромный вальс? Что же такого волшебного могло произойти в эти хмурые предрассветные часы? Может быть, ждала она, что скользнет сейчас кленовый листок — кораблик со снастями из паутинок по серебряной лунной дорожке, выпорхнет из него красавица — фея в ослепительном сиянии вечной юности и свежести и околдует, обворожит гостей, а с ними и хозяина, — и один лишь дерзкий взгляд ее очей сведет с ума Гэтсби, и позабудет он о пяти годах своей нерушимой верности. Кто знает…

— Ей совершенно не понравилось, — трагически прошептал Гэтсби.

— А, по — моему, очень даже понравилось.

— Нет, — терзался он, — нет, ей было скучно, и вообще…

Он замолчал, и я почувствовал, что Гэтсби искренне расстроен.

— Я все время ощущал какой-то барьер между нами: вроде бы она — рядом и вместе с тем далеко — далеко от меня. И я не мог, понимаете, не мог помочь ей это понять.

— Прошу прощения, вы это о танцах?

— О каких еще танцах? — Он нетерпеливо щелкнул пальцами, словно сбрасывая костяшки на счетах, а вместе с ними и все танцевальные вечера, которые устраивал в своем имении. — Старина, танцы здесь вообще не при чем.

Видимо, он хотел, чтобы Дейзи подошла к Тому и сказала, что не любит его, — ни больше и ни меньше, — а потом, перечеркнув таким образом последние четыре года своей жизни, можно было бы заняться утилитарной стороной дела, то есть оформлением будущих супружеских отношений. Наверное, после того как Дейзи обрела бы свободу, Гэтсби собирался вернуться с ней в Луисвилль и сыграть свадьбу в ее доме, как это и должна было произойти пять лет тому назад.

— А она не понимает, — сказал он. — А раньше могла понять практически все. Мы сидели с ней часами…

Он осекся и принялся мерить шагами опустевшую аллею, засыпанную апельсиновой кожурой, конфетными обертками и увядшими цветами.

— А не многого ли вы от нее хотите? — осторожно спросил я. — Прошлого не вернешь.

— Прошлого не вернешь? — недоверчиво переспросил он, как бы пробуя фразу на вкус. — Почему это не вернешь? Очень даже вернешь!

Он нетерпеливо огляделся по сторонам, будто прошлое затаилось где-то рядом, в тени его виллы, и достаточно было протянуть руку, чтобы крепко ухватить его за шкирку.