— Что, сам подняться не можешь? Совсем плохо? — засуетился вокруг меня Митяй. — Потерпи немного, сейчас в дом войдем, там тебя бабка каким-нибудь отваром напоит, и сразу полегчает.

Митяй закинул мою руку себе на плечо и буквально потащил меня, я лишь слегка ворочал ногами, помогая ему, как мог. Не успели мы дойти до дверей дома, как они открылись, и на пороге возникла бабка Митяя. Она была невысокая, сгорбленная, видно было лишь лицо, все в глубоких морщинах. Только глаза смотрели ярко и броско, они были бледно-голубые, если бы я встретил такие глаза в старом мире, то подумал бы, что у владельца контактные линзы.

— Митяй, ну что ты за человек такой, подбираешь всякую дрянь на улице и в дом тащишь! — Голос оказался скрипучим и противным.

— Баб Нюра, ну чего ты, как же это можно — живого человека и в чистом поле бросить умирать? Не по-христиански это, грех великий! — заканючил Митяй.

— Расскажи другому, что ты грех на душу побоялся брать! Поди, опять купился на деньги, — продолжала отчитывать баба Нюра Митяя. — В дом я его не пущу.

— Бабуля, а можно продолжить ваш спор после лечебных процедур, — вмешался я в разговор. — Деньги у меня есть, вы только исцелите, я заплачу, не обижу.

— О, а я думала, он уже Богу душу отдал, а он еще и говорит, — удивилась целительница. — Ладно, тащи его в баню, там, на топчане, и положишь. Разденешь его, а я за водой и травами схожу.

Мы с Митяем в обнимку доковыляли до маленькой баньки, он открыл дверь, и я повалился на топчан в предбаннике. С меня сняли разгрузочный жилет, куртку, свитер и ботинки, штаны и рубашку Митяй разрезал ножом. Процесс раздевания выпил из меня последние силы, и я провалился в темный омут беспамятства.

В себя я пришел от резкой боли в груди, чувство было такое, как будто мне в легкие насыпали горящих углей. К горлу подкатил ком тошноты, и я только и успел, что свеситься с топчана и вывалить содержимое желудка в кем-то заранее поставленное ведро. Из горла вырвались потоки чёрной как смоль жидкости. Странно, но ничего такого я не ел, чем это я, интересно, сблевал? Боль в груди слегка поутихла, в голове прояснилось, я даже смог произнести пару слов:

— Дайте воды!

— Ну вот, а ты говорила, что он умрет! А он вон — живее всех живых, — судя по голосу, это Митяй. — На, попей!

Я судорожно отхлебнул пару глотков холодной воды, тут же меня скрутил новый приступ боли, и меня стошнило, только на этот раз — водой.

— Нельзя ему сейчас пить, — раздался из темноты скрипучий голос знахарки. — И жить ему осталось всего ничего, до утра не дотянет.

— Добрая ты, бабуля, как я погляжу, — прохрипел я. — А чего это вы в темноте, керосин экономите?

— Видишь, у него зрение уже пропало, верно тебе говорю — и пары часов не протянет, — поставила свой диагноз бабка.

— Неужто ничего нельзя сделать? — взволнованно спросил Митяй. — Может, Клавдию Петровну позвать?

— Ой, тоже мне нашел целительницу, — недовольно пробурчала вредная старуха. — Да она еще под стол пешком ходила, когда я уже людей врачевала!

— А прошлой зимой, когда болотники подрали патруль, она же им помогла! — продолжал гнуть свое Митяй. — А ты сказала, что они не жильцы! Выходила же она их! Так, может, и этого спасет.

— Во-первых, тебе какой с этого прок? Деньги ты и так все его заберешь. — До чего голос-то у бабки противный. — Во-вторых, горе у неё: сына её старшего на каторгу отправляют, не до лечения ей сейчас. Когда проклятия и порчи снимаешь, душа должна быть чистая и спокойная, а у неё сейчас спокойствия еще долго не будет, Васька-то, её старшой, любимым сыном был. Он же точная копия мужа её погибшего. Хоть я и не люблю Клавку, но все равно жалко мне её.

— Что, не получилось Ваську от каторги отмазать? Эх, хороший парняга был — знатный кузнец, — сокрушался Митяй.

— А как тут отмажешь, если он двух мужиков до смерти забил, — продолжала скрипеть старуха. — Если бы еще кого-то из наших, а так прихвостни торгашеские. А с ними атаману ссориться не с руки. С кем он потом дела торговые вести будет?

— А куда хоть Ваську-то сошлют? — спросил Митяй. — Может, по дороге сбежит?

— Слухи ходят, что в Драконьи горы, на рудники, — ответила бабка. — Оттуда не сбегают, каторжан всех клеймят.

— Да-а, конец Ваське, Драконьи горы — это верная смерть, — грустно произнес Митяй.

— Зови эту Петровну, разговор у меня к ней будет, — прохрипел я из последних сил.

— Дурак ты, человек, сказано тебе: не в деньгах дело, — усмехнулась бабка. — Для таких дел настрой нужен.

— Веди её, я вместо сына её, Васьки, на каторгу поеду, — устало произнес я и опять потерял сознание.

В себя я пришел от того, что кто-то щупает мою грудь, пальцы были тонкие, но нажимали они очень сильно.