Пастухъ спряталъ въ свою сумку блый хлбъ и кусокъ кабаньяго мяса, хватилъ добрый глотокъ вина, принесеннаго ему однимъ изъ конюховъ по приказанію господина, и распрощался съ дономъ Діонисомъ и съ его дочерью. Не усплъ онъ отойти четырехъ шаговъ, какъ уже началъ дйствовать пращой; собирая стадо.

Такъ какъ жаркіе часы уже успли пройти, и вечерній втерокъ начиналъ шевелить ольховые листья и освжать воздухъ, донъ Діонисъ распорядился снова осдлать лошадей, которыя паслись въ сосдней рощ, и когда все было готово, приказалъ спустить своры и трубить въ рога. Охотники выхали густой толпой изъ ольховой рощи и продолжали прерванную охоту.

Въ числ охотниковъ дома Діониса былъ молодой человкъ, по имени Гарсесъ, сынъ стараго, преданнаго слуги, особенно любимый своими господами по случаю своего происхожденія.

Гарсесъ былъ почти однихъ лтъ съ Констанціей и съ ранняго дтства привыкъ предупреждать ея малйшія желанія, угадывать и исполнять ея легчайшіе капризы.

Онъ занимался на досуг изготовленіемъ острыхъ стрлъ для ея самострла изъ слоновой кости; онъ укрощалъ жеребцовъ, предназначенныхъ для молодой госпожи, и воспитывалъ для охоты ея любимыхъ гончихъ; онъ дрессировалъ ея соколовъ, которымъ покупалъ на кастильскихъ ярмаркахъ красныя шапочки, вышитыя золотомъ.

Изысканная услужливость Гарсеса и особенная благосклонность къ нему господъ доставили ему нкоторую непопулярность среди остальныхъ охотниковъ, пажей и низшихъ слугъ дона Діониса; по словамъ его завистниковъ, во всхъ его стараніяхъ предупреждать малйшія прихоти госпожи сказывался его льстивый и подобострастный характеръ. Были, конечно, и такіе, которые отличались большей наблюдательностью или лукавствомъ и усматривали въ безконечныхъ ухаживаньяхъ услужливаго юноши нкоторые признаки плохо скрываемой любви.

Если это и было справедливо, тайное пристрастіе Гарсеса оправдывалось съ избыткомъ несравненной красотой Констанціи. Только каменная грудь и ледяное сердце могли оставаться невозмутимыми близь этой женщины, съ ея поразительной прелестью и рдкой привлекательностью.

На двадцать миль въ окружности ее звали монкайской Лиліей, и она, дйствительно, заслуживала этого прозвища, потому что была такъ стройна, такъ бла и такъ золотокудра, какъ будто Господь создалъ ее, какъ и лилію, изъ снга и золота.

Между тмъ окрестныя сеньоры поговаривали втихомолку, что прекрасная хозяйка Вератонскаго замка не отличалась чистотой крови, равной своей красот, и что, несмотря на свои золотыя косы и свою алебастровую кожу, она происходила отъ матери цыганки. Никто не могъ съ достоврностью утверждать, насколько справедливы были эти слухи, такъ какъ донъ Діонисъ, дйствительно, велъ въ молодости довольно безпокойную жизнь и, прослуживши долгое время подъ предводительствомъ аррагонскаго короля (отъ котораго, въ числ прочихъ милостей, получилъ и свои Монкайскія владнія), отправился въ Палестину, гд странствовалъ нсколько лтъ, посл чего вернулся и поселился въ своемъ Вератонскомъ замк съ маленькой дочкой, родившейся, безъ сомннія, въ чужестранныхъ земляхъ. Единственный человкъ, который могъ разсказать что-нибудь о таинственномъ происхожденіи Констанціи, — такъ какъ сопровождалъ дона Діониса въ его отдаленныхъ походахъ, — былъ отецъ Гарсеса; но онъ умеръ уже довольно давно, не проронивъ ни одного слова на этотъ счетъ даже своему собственному сыну, который нсколько разъ спрашивалъ его объ этомъ съ величайшимъ любопытствомъ.

То сосредоточенный и печальный, то безпокойный и веселый нравъ Констанціи, странная экзальтація ея мыслей, ея нелпыя причуды, ея таинственныя привычки и образъ жизни, даже та особенность, что глаза и брови у нея были черны, какъ ночь, между тмъ какъ она сама была бла и блокура, какъ золото, — все это давало пищу сплетнямъ сосдей. Даже самъ Гарсесъ, стоявшій такъ близко къ ней, убдился, наконецъ, что въ его госпож было что-то необыкновенное, и что она не походила на другихъ женщинъ.

Присутствуя вмст съ другими охотниками при разсказ Эстебана, Гарсесъ чуть-ли не одинъ изъ всхъ выслушалъ съ истиннымъ люборытствомъ подробности необычайнаго приключенія. Хотя онъ не могъ удержаться отъ смха, когда пастухъ повторилъ слова блой лани, но, все-таки, едва онъ усплъ выхать изъ рощи, въ которой вс отдыхали, какъ уже началъ перебирать въ ум самыя нелпыя мысли.

— Конечно, вся эта исторія съ говорящими ланями — чистйшая выдумка Эстебана, и самъ онъ сущій идіотъ, — разсуждалъ про себя молодой охотникъ, слдуя шагъ за шагомъ за конемъ Констанціи, верхомъ на великолпномъ рыжемъ жеребц. Она также казалась немного разсянной и молчаливой, и, отдлившись отъ толпы охотниковъ, не принимала почти никакого участія въ праздник. — Однако, кто знаетъ, можетъ быть, въ разсказахъ этого глупца есть доля правды? — продолжалъ размышлять юноша. — Бываютъ на свт вещи и постранне этого; отчего-же не быть и блой лани, тмъ боле, что, если врить нашимъ деревенскимъ пснямъ, у самого святого Губерта, покровителя охотниковъ, была такая лань. О, если бы я могъ поймать живую блую лань и подарить ее моей госпож!

Гарсесъ провелъ весь вечеръ, разсуждая и размышляя такимъ образомъ, а когда солнце стало скрываться за сосдними холмами, и донъ Діонисъ приказалъ своимъ людямъ собираться, чтобы вернуться въ замокъ, онъ незамтно отдлился отъ общества и отправился на поиски за пастухомъ, углубляясь въ самую чащу и глушь горныхъ лсовъ.

Ночь почти настала, когда донъ Діонисъ достигъ воротъ своего замка. Наскоро приготовили скромный ужинъ, и онъ слъ за столъ вмст съ дочерью.

— А гд-же Гарсесъ? — спросила Констанція, замтивъ, что ея врный слуга не находился на своемъ мст, чтобы служить ей, какъ обыкновенно.