— Ладно, хватит. А то еще кто-нибудь услышит, опять накличешь на себя беду, — остановила ее Ци-ся.

Цуй-хуань рассмеялась.

— Только что я тебе велела быть осторожной, а теперь ты советуешь мне то же самое. Ну ладно, не буду. Пойдем посмотрим, не вернулись ли хозяйки.

Ци-ся ничего не ответила, и обе девушки ушли в сад.

Цзюе-синь медленно поднял голову. На душе стало легче; казалось, капли освежающей росы попали на зачерствевшее было сердце, и оно тихо, ритмично забилось. Боль еще оставалась, но уже появилось другое смешанное чувство благодарности, радости и успокоения. Мрак постепенно рассеивался. Невольно он улыбнулся. Улыбка была, правда, невеселой, но все же несколько разогнала грусть. Он протянулся, намереваясь пойти в сад, чтобы собраться с мыслями на свежем воздухе, ему предстояло обдумать очень многое.

Он уже направился к дверям, как вдруг шевельнулись портьеры и в комнату скользнула фигура еще одной посетительницы — той, которую ему сейчас хотелось бы видеть меньше всех.

Это была госпожа Шэнь. Не успев войти, она спросила в упор:

— Чэнь итай была здесь?

— Угу, — с безнадежностью буркнул Цзюе-синь, чувствуя, что в сад пойти уже не придется, и, примирившись с неизбежностью, усадил тетку, после чего уселся сам.

— Конечно, она обсуждала с тобой вопрос об усыновлении? — спросила, словно вела допрос, госпожа Шэнь.

— Я ей ничего не сказал, говорила она сама, — холодно пояснил Цзюе-синь, думая о другом.

— Ну и что она? Берет седьмого внука? — выжидающе уставилась на него широко раскрытыми глазами госпожа Шэнь.

— Кажется, шестого. Дядя Кэ-мин не хочет отдавать ей седьмого. — Этот разговор уже начинал надоедать Цзюе-синю.

— Шестого? — изумилась тетка. Лицо ее сразу изменилось. Немного погодя она понимающе кивнула головой: — Ясно. Эта Ван с нею заодно. Понятно, — процедила она сквозь зубы, — они сговорились обвести меня.

Цзюе-синь изо всех сил старался подавить в себе презрение к тетке — он ничуть ей не сочувствовал. Но ее гнев, раздражение и растерянность пробудили в нем жалость. Он начал ласково уговаривать ее:

— Не стоит сердиться, тетя. Ведь десятый внук еще очень мал, он единственный сын у дяди Кэ-дина, наверное он не согласится отдать его Чэнь итай.

Хотя слова эти звучали несколько резко и даже чуть-чуть издевательски, Цзюе-синь, не задумываясь, высказал их от чистого сердца. В другое время госпожа Шэнь, пожалуй, оскорбилась бы, но сейчас она никак не реагировала на них. Мысли ее вертелись вокруг госпожи Ван и Чэнь итай, и слова Цзюе-синя только подтвердили ее подозрения. Она напрямик высказала то, что думала (правда, с еще большим раздражением):

— Я ведь этого делать не собиралась, это все Ван насоветовала. Она говорила, что Кэ-мин зарится на добро Чэнь итай и поэтому отдает ей своего сына, Цзюе-жэня. Она же посоветовала мне поговорить с Чэнь итай и Кэ-мином, чтобы усыновили десятого внука. Я только что с ним говорила. По всему видно, что хочет обдурить меня. Ну, и бессовестная, черт бы ее побрал! — выругалась она. — Я во всем ее поддерживаю, помогаю ей, а она вместо благодарности, как дурочку, обводит меня вокруг пальца. Если сама зарится на добро Чэнь итай, так пусть прямо скажет — я ей поперек дороги не стану. К чему все эти увертки? — Тут веки у нее покраснели, она опустила голову и, вытащив платок, принялась вытирать глаза, всхлипывая: — Все меня обманывают, каждый в этом доме готов обмануть меня.

Цзюе-синю стало жаль тетку, которая, выбившись из сил, плакала перед ним. После вспышки гнева мужество покинуло ее, и сейчас — одураченная, придавленная собственным стыдом, — она имела жалкий вид. Она, эта женщина, причинила ему в свое время столько несчастий, так изломала его жизнь, совершенно беспричинно считая его своим врагом, что у него постепенно родилось чувство отвращения к ней. Но сейчас все говорило о том, что перед ним — просто глупая женщина, плачущая, как девочка, у которой нет собственных убеждений. Он задумался над тем, что она перенесла: действительно, во всем доме нет никого, кто бы хорошо относился к ней. Забыв о прежней неприязни, он принялся ласково утешать ее:

— Может быть, это недоразумение, тетя? Тетя, Ван, наверное, сказала, не подумав. Мы же знаем, что у вас нет этого в мыслях. Никто вас не обвиняет. Не принимайте это близко к сердцу.

— Я знаю, что она нарочно обманула меня, знаю, на что она способна. Это — человек коварный. Сколько раз она меня в дураках оставляла, всегда науськивает меня на вас. Это все — ее работа. — Лицо ее раскраснелось — казалось, она говорит все это стоящей перед ней госпоже Ван, чтобы хоть словами отплатить этой, по ее мнению, гнусной женщине.

Цзюе-синь с состраданием смотрел на нее: наконец-то она высказалась откровенно. Он верил, что это — не притворство. Но что толку от этих слов? Разве могут они снять груз с его души? Не доказывают ли они по-прежнему, какое мрачное царство — эта семья, которую он любит, — сколько здесь коварства, интриг, борьбы, предательства? Своими словами тетка реабилитировала себя лишь перед Цзюе-синем. Но на его настроении это не отразилось. Он уже забыл свое прежнее отвращение к ней. Сейчас он про себя умолял ее только об одном, — чтобы она замолчала.