— Берегитесь, барин, мост! — предупредила Цуй-хуань и сильными ударами весел направила лодку под мост. Беседка, нависшая над их головами, медленно уходила назад. С плотно закрытыми окнами, словно скрывая в себе все тайны, которые она видела, безмолвно возвышалась она на мосту.

— Барин, барышня Шу-ин вернется? — вновь спросила Цуй-хуань. Она не знала, какие чувства переполняют сейчас душу Цзюе-синя. Она спросила потому, что этот вопрос ее постоянно мучил, и, кроме того, ей хотелось вывести Цзюе-синя из оцепенения.

Цзюе-синь с минуту молча смотрел на Цуй-хуань и наконец выдавил из себя лишь неопределенное «гм…»

Это ошеломило Цуй-хуань: она рассчитывала услышать утвердительный ответ, а теперь оборвалась последняя нить надежды, которую она лелеяла в глубине своего сердца. Она пыталась удержать эту нить и испуганно переспросила:

— Барин, неужели барышня не вернется? Неужели барышня Шу-хуа была права, когда сказала, что старый барин Кэ-мин не разрешит ей вернуться?

Цзюе-синь не мог больше молчать. Собрав все свое мужество, он с трудом произнес слова, которые страшили его самого:

— По-моему, Шу-ин вряд ли вернется. Разве может птица вернуться в клетку? — Он хотел сказать еще что то, но слова застряли у него в горле. «А я так и остался в клетке. И никогда мне из нее не вырваться», — подумал он.

— Ах! — В негромком возгласе Цуй-хуань слышалась боль. Продолжить разговор ей не пришлось: лодка подплыла к веранде. Цуй-хуань услышала смех Шу-хуа и ее сестер.

Не успел Цзюе-синь войти во двор, миновать искусственную горку и банановые пальмы, как услышал голос Шу-хуа, доносившийся из дома: «Всем я надоела, все ругают меня, говорят, я такая-сякая, а мне наплевать. Какое им дело до меня? Я не такая, как старший брат. Он добрый, слишком добрый, настолько добрый, что люди ничего не могут поделать с его добротой…»

От этих слов Цзюе-синя покоробило. Не желая больше слушать, он намеренно кашлянул и стал тяжело подниматься по ступенькам.

— Цзюе-синь! — позвала его Цинь. Цзюе-синь вошел. Взоры всех обратились к нему. Он изо всех сил пытался принять безмятежный вид, точно не слышал слов Шу-хуа.

— Цзюе-синь, вот кстати! Только о тебе заговорили, и ты явился, — спокойно глядя на Цзюе-синя, рассмеялась Шу-хуа. Ее лицо пылало; казалось, вино все еще действовало на нее.

— Обо мне? Что же вы говорили обо мне? — с вымученной улыбкой спросил Цзюе-синь.

— Мы говорили о твоей доброте, — мягко проговорила Цинь, В глазах ее светилась мольба. В голосе и в выражении ее глаз он уловил дружеское участие.

Горько улыбнувшись, Цзюе-синь опустил голову и тихо сказал:

— Да разве я добрый? Я виноват перед другими, виноват перед самим собой… — Последние слова Цзюе-синь почти прошептал, и никто их не слышал.

— Цзюе-синь, Мэй ушел? — спросила Юнь. Вопрос был излишним, но она задала его, чтобы отвлечь Цзюе-синя от грустных мыслей.

Подняв голову, Цзюе-синь увидел лицо Юнь, озаренное светлой улыбкой, и нежные ямочки на ее щеках. Наивное выражение подчеркивало красоту ее цветущей молодости. Даже увядшее сердце Цзюе-синя встрепенулось. Он ласково ответил:

— Ушел.

— Мэй сегодня по крайней мере повеселился. Он стал даже разговорчивее, — с благодарностью промолвила Юнь.

— Что? Разговорчивее? — прыснула Шу-хуа, указывая на Юнь. — Мне кажется, что он молчал, как в рот воды набравши. Шу-чжэнь тоже была не слишком разговорчива. Уж кто говорил сегодня, так это я.

— Да, ты любишь язычком поработать. Разве кто-нибудь может с тобой равняться? — поддел ее Цзюе-минь.

— Конечно, моя болтливость всем известна. У меня, что на уме, то и на языке. Но это лучше, чем таить все в душе. Правду я говорю? — Шу-хуа с довольным видом взглянула на Цзюе-миня.

— Шу-хуа, ты сегодня немножко опьянела, — слегка нахмурившись, мягко сказал Цзюе-синь.

— Ну, что ты! Я никогда не пьянею. Не веришь, давай еще выпьем, — сквозь смех громко сказала Шу-хуа, поднимаясь. — Цинь, выпьем еще?

Подойдя к Цинь, она потянула ее за рукав и прижалась к ее плечу.

— Ты уже пьяна. Кто же будет с тобой пить? — рассмеялась Цинь, освобождаясь от Шу-хуа. Она встала и, поддерживая девушку, сказала: — Крепче держись на ногах, а то упадешь. Я позову Ци-ся, пусть проводит тебя. Ладно?

Шу-хуа, собрав все силы, выпрямилась и с жаром возразила:

— Кто это пьян? Да я трезвее всех вас. Это вы все пьяны. — Она неожиданно схватила косу Цинь, понюхала ее и нарочито похвалила: — Ах, какой аромат!

Цинь резко повернулась, и коса выскользнула из рук Шу-хуа. Цинь легонько стукнула ее по голове и с укором проговорила:

— Озорница! Вот я тебя!

Все дружно рассмеялись, и Шу-хуа громче всех.

— Не мешало бы ей задать. Цинь, проучи-ка ее, пожалуйста, — шутливо вставил Цзюе-минь.