— Любка прибежит, ты, Аннушка, впусти ее в комнату.

Вечером Любка прибежит. Аннушка ее впустит в комнату, и вот Любка увидит, что на стене у кровати нет ружья, сейчас же бросится к двери. Тут ее не удержать. Она стремглав побежит по следам хозяина и обязательно нагонит его где-нибудь в пути.

Раз собрались мы с Михаилом Иванычем за белкой. Зашел я за ним.

— Любки где-то нет,— сообщил он мне.

А жена озабоченно добавила:

— С утра сегодня пропала. Нет и нет.

— Ну что ж, пойдем, может быть, подойдет.

Мы ушли. Стоял конец ноября. Снег в лесу был хотя неглубокий, но морозы день ото дня крепчали. Михаил Иваныч время от времени оглядывался — поджидал Любку.

Но Любки не было. Разговор у нас не клеился, мы молча шли пустынной дорогой. Взошла полнолицая луна, и от ее взгляда будто стало еще холодней. Лес стоял мертвенно-молчаливым, только кой-где стукнет мороз.

Мы пришли в лесную избушку, затопили печку. Было тепло, уютно, но у обоих была одна мысль: нет с нами нашего друга — Любочки. Легли спать. Ночи в это время томительно-длинные. Михаил Иваныч нет-нет да и встанет. Подтопит печку, выйдет из избушки, потопчется там, вздохнет и снова ляжет на нары. Я чувствовал, что его угнетала мысль о Любочке: а вдруг с ней случилось какое-нибудь несчастье?

Плохо спалось и мне. Вышел из избушки. В лесу стояла тишина. Весной здесь бывает шумно. Птицы поют, а теперь черной стеной стоит недвижный лес. Безжизненным холодным блеском серебрится снеговой покров. Луна с бесстрастной улыбкой смотрит на замороженную землю.

Внезапно в темном ельнике что-то щелкнет. Но этот звук неживой: это мороз еще крепче сковывает все.

Я озяб, ушел в избушку, Михаил Иваныч спросил:

— Сколько времени?

— Четыре часа.

— До рассвета еще далеко,— сказал он и, вздохнув, смолк.

Прилег и я, задремал. И вот слышу сквозь сон, что кто-то скребется у двери. Прислушался. Тихо. Снова кто-то скребет у двери снаружи.

— Любка! — крикнул я. Соскочил с нар, открыл дверь, в избушку вбежала Любочка. Она вся закуржавела, толстые сосульки висели на морде. Облапила меня, потом, взвизгнув, бросилась к нарам, где спал Михаил Иваныч.

— Любочка!—крикнул он и крепко обнял собаку.— Эх ты, дружище мой!

А Любка, почихивая, подбегала то ко мне, то к Михаилу Иванычу. Сосульки на мордочке ее обтаяли, мордочка стала мокрая.

Я посмотрел на часы, было пять часов утра. Подтопил печку. Любочка улеглась рядом с хозяином. Я тоже прилег. Проснулся от резкого холода. Поднял голову. Дверь избушки была открыта. Любки не было. Я вышел. На востоке занималась заря. Луна скатывалась за гору. В черном ельнике лаяла Любка. Проснулся и Михаил Иваныч. Дрожа от холода, он стал затапливать печку.

— С ней не проспишь,— говорил он.— Ей словно кто сообщает, что скоро утро. Откроет дверь лапой и убежит в лес. А ты вот здесь корчись... Лает, наверное, уж где-нибудь.

— Лает.

— Нашла, значит, белку. Каждый раз вот так... Давай чайник кипятить, пока пьем, той порой рассветает.

Пока мы пили чай, Любка несколько раз прибегала к нам в избушку и опять деловито убегала в ельник.

В это утро она с исключительным усердием искала белку, только к обеду стала сдавать.

— Любка,— крикнул Михаил Иваныч,— пойдем-ка, умоемся.— И он, взяв ее за ошейник, подвел к речке, раздолбил лед и стал мыть морду собаки. Любка фыркала, мотала головой, но не противилась. А Михаил Иваныч с ласковой укоризной приговаривал:

— Убежала утром и не умылась... Да разве можно так!? Неопрятная ты собачонка!..

Потом он достал небольшой флакон и намазал ей нос какой-то жидкостью.

— Ну вот, теперь все в порядке. Туалет в исправности. Иди теперь!

Любка, фыркая, умчалась в лес, а минут через двадцать уже лаяла на белку.

— Ишь ты,— улыбаясь, произнес Михаил Иваныч,— как действует. Я всегда ее умываю. Это обязательно требуется. Вот она бегает, ищет белок, хватает их, у нее вокруг мордочки шерстка белкой и пахнет. Ну, чутье-то и притупляется. А вот как вымоешь морду и зеркало носа слабым раствором уксуса или спиртом смажешь, сразу другой коленкор получается... Во, как названивает весело. Верно, учуяла...

Лай Любки, действительно, был уверенный; он звонко раздавался в лесной тишине.

Уже смеркалось. В темнеющей хвое деревьев был не виден зверек. Мы торопились отыскать где-нибудь ночлег — избушку, но поиски наши были напрасны. Михаил Иваныч приуныл.

— Нодью [1] делать, пожалуй, придется...

Вдруг я заметил на бугре, возле какой-то застывшей речонки, черный силуэт избушки. Подошел к ней, но избушка была без дверей, без печки, а в большое окно с разбитой рамой дул холодный сквозняк.