— Уй! — боязливо воскликнул один из охотников и сел, подобрав под себя ноги.

— Чего тебя берет? — проворчал товарищ.

— Жутко.

— Ну, жутко... Молчи, не мешай. Рассказывай, дядя.

— Так вот,— продолжал Михаил Иваныч,— куда-то надо деваться: дождик направился что надо — ливень. Промокну, думаю, до нитки. Нащупал я надгробник... Ну, это вроде такого длинного ящика, который опрокидывают и накладывают на могилу. Думаю, заберусь-ка я под него. Попробовал, сунул руку — сухо... Сдернул ружье, сумку засунул под надгробник, приподнял его и сам залез.

— Ой! — простонал опять сидящий охотник.

— Не мешай, говорят тебе.

— И не страшно?

— А кого бояться? — спокойно ответил Михаил Иваныч.— Я ведь не на покойника лег. Покойник-то в могиле зарыт — в земле, глубоко.

— Я бы со страху...

— Давай рассказывай, дядя! Вася, ты не мешай...

— Ну, ощупал там землю — сухо, трава растет, мо-круша. Расшвырял комья земли и растянулся. Эх, думаю, хорошо! Только мокрушей пахнет приторно!.. А дождик так начал сыпать, кипит кругом. То притихнет, то опять шибче прежнего припустит. Гром будто небо разламывает. Слушал, слушал я и не помню, как уснул. Сколько времени я спал, не знаю, только как проснулся... Тихо! И спросонья не могу понять, где я, что со мной? Потом уж очухался. Смотрю, сквозь щели свет пробивается и в над-гробнике не темно, а так, сумрачно. Ну ладно, думаю, пора вставать. Опрокинул я надгробник. Встал. Смотрю — солнышко уж выкатилось и так это ласково греет, пичужки поют, а кругом меня все могилы, кресты да памятники: в самую середину кладбища я забрался. Только хотел ружье с сумкой на плечи вздернуть, слышу, недалеко кто-то застонал... Оглянулся,— мужик в красной рубахе мечется. Он могилу там рыл. Как увидел, что я из-под надгробника вылез, ну и подумал — покойник из мертвых воскрес. Схватился руками за края могилы, силится из нее выпрыгнуть, да не может, могилу-то уж глубоко вырыл. Подпрыгивает, только лапти у него мелькают, а сам все стонет: «Ох!.. Ох!.. Да воскреснет бог...» Оглянется на меня и опять примется прыгать. Ну, я пошел к нему помочь вылезти, а он схватил лопату да как заорет: «Изрублю, говорит, засеку, нечистый дух!» Потом как-то мужик изловчился, ка-эк выскочит из могилы и ну бежать, только лапти мелькают, только кресты говорят. Забежал он за памятник и спрятался, а потом высунул голову и смотрит на меня... Ну, страшно смотрит... Глаза, того и гляди, выскочат. Я кричу ему: «Дядя, чего ты испугался?» А он опять спрятал голову. Заглянул я в могилу, которую он рыл, смотрю, там кисет развернутый валяется и цыгарка пустая.

— Покурить, верно, хотел,— прервал рассказ охотник,— а тебя тут вынесло.

— Что ты, до курева ли тут,— возразил его товарищ.

— Ну, я думаю, наплевать, мол, на тебя, домой надо скорей да на работу. Надел на плечо сумку, вскинул ружье. Смотрю, а мужик опять выглядывает из-за памятника. Я говорю: «Дядя, зря ты испугался, живой я человек, обыкновенный и не злой». Тут-то он меня и узнал. Оказался и мужик знакомый, сторож кладбищенский. «Какой тебя дьявол, говорит, под надгробник затащил?» Я рассказал ему и говорю: «Иди, покурим». А он: «Нет дураков!.. Была бы у меня сейчас лопата в руках, так я бы тебе, чортов сын, башку твою отсек напрочь... Да ты, такой-сякой, разэдакий, полжизни убавил мне... Да чтоб тебе на твою башку двухпудовая гиря свалилась с неба... Да чтоб тебе в пузо кол воткнулся осиновый». «Ну так прощай, мол, тогда»,— и пошел. _ .

Михаил Иваныч замолчал. Один из охотников захохотал, а другой, вздохнув, проговорил:

— Я бы на его месте со страху околел.

— Дурень,— сказал его товарищ.— Мертвый не воскреснет. Расскажи еще что-нибудь, дядя.

— Только смешное,— отозвался боязливо Вася.

— Смешное! Ну, ладно, слушай смешное. Расскажу я вам, ребята, про Ивана, про Степана, про рябчика и чудесные сны.

— А ну,—оживились охотники.

— Ну, слушайте. Шли по лесу два охотника, увидели рябчика. Нацелились в него и выстрелили. Рябчик упал. Вот первый охотник поднял рябчика, осмотрел его и говорит:

— Иван, рябчик мой.

— Нет, мой, я первый его увидел.

— Нет, мой, я первый выстрелил.

— Ты мимо выстрелил, не попал.

— Нет, ты мимо выстрелил.

Спорили, спорили, начали отнимать рябчика друг у друга и чуть рябчика не разорвали. Друг друга по морде.

Вот Степан говорит:

— В чем дело, о чем мы спорим, можно рябчика разделить, и никому не будет обидно.

— Как?

— А вот как. Дело идет к вечеру, заночуем в этой избушке, ляжем спать, и вот кому из нас приснится лучше сон, того и будет рябчик.

Порешили.

Зашли в избушку, поели, легли спать. Степану не терпится. Думает, он рябчика убил. Спрашивает Ивана:

— Иван!

— Что?

— Спишь?

— Сплю.

— А сон видишь?

— Вижу.

— Какой?

— Да будто я еду на чудесном велосипеде и так будто еду, что земля подо мной летит.

— Ну, я лучше тебя видел,— говорит Степан.

— Какой?

— Я тоже будто еду на велосипеде и так еду, что дух у меня занялся. И вдруг вместо рук у меня крылья выросли. Большие крылья, такие же, как у аэроплана. И вместо котомки вдруг хвост вырос, и вот будто я лечу...

— Чур, ничья,— говорит Иван.

— Почему?

— А потому, ты меня разбудил и не дал мне сон досмотреть. Может быть, он лучше бы твоего был.

— Ну, ладно, ничья так ничья.

Опять будто заснули. Степану опять не терпится. Он опять говорит:

— Иван, спишь?

— Сплю.

— Сон видишь?

— Вижу.

— Какой?

— А будто я вырыл в земле яму, спустился в нее, а там полно золота.

— О-о! Я лучше тебя сон видел.

— Какой?

— Иду будто я не по земле, а мимо неба и вот смотрю, земля наша летит, как мяч. Я пап ее и подмышку, А месяц смотрит на меня, улыбается и говорит:

— Вот молодчина! Всю землю забрал в свои руки, и все золото, значит, твое будет, что в земле.

— Стой, Степан, чур ничья,— говорит Иван.

— Опять ничья?

— Так ты же мне опять не дал сон досмотреть.

— Ну, ладно, ничья так ничья, спи и гляди другой сон.

Михаил Иваныч смолк, а потом спросил охотников:

— Вы слушаете, ребята?

— Слушаем, говори.

— Ну, так вот. Уснули опять охотники, только ненадолго. Степан снова спрашивает:

— Иван, спишь?