— Ну, это не ночевка,— сказал Михаил Иваныч.

Делать было нечего, пришлось смириться и с этим убежищем. Кой-как загородили окно. У дверей на земляном полу разложили костер. В избушке стало дымно, но по-прежнему холодно. Я пошел на речку за водой для чая. Вдали на кого-то лаяла наша Любочка. Потом она прибежала, повертелась и снова убежала, и снова нам был слышен ее далекий звонкий лай.

— На кого это она? —спросил я.

— А кто ее знает? Спроси ее. Колонка, наверное, нашла.

— Я схожу.

— Иди.

Я взял ружье и пошел в ту сторону, где лаяла Любка. Мороз крепчал; он сулил быть жестоким в эту ночь. Луна еще не взошла, только был виден на востоке слабый отблеск в холодной мгле. Ярко мерцала густая осыпь звезд на небе.

Навстречу мне с визгом мчалась Любка. Она подбежала ко мне, прыгнула, ткнула передними лапами мне в живот и быстро поскакала обратно. Я пошел за ней. Она снова возвратилась ко мне и, радостно взвизгнув, скрылась во мгле. Я вышел на бугор, поросший мелким кустарником, и неожиданно набрел на избушку. Любка, подбежав к ней, стала скрести передними лапами дверь. Я открыл избушку, Любка тотчас прыгнула туда. Зашел и я. Зажег спичку. Изумлению и радости не было границ: нары устланы сеном, в углу стоит железная печка, окна не разбиты.

Я выбежал из хижины и чуть не бегом направился к Михаилу Иванычу. Он кипятил чайник.

— Фу, какой едкий дым, проклятый,— говорил он, морщась и вздыхая.

— Пойдем-ка отсюда,— весело сказал я.— Любочка нам избушку нашла... С печкой, с нарами, с сеном, и дров полно в избушке.

— Врешь?

— Идем.

— Эх, она, милая моя животинка!

Вскоре в новой избушке весело топилась печка. Стало тепло, мы разделйсь, я кипятил чайник, а Михаил Иваныч чистил белок и угощал свою Любочку. Она уносила белку в кусты и там ела. А когда улеглись спать, Михаил Иваныч сказал:

— Я ведь в этой избушке не так давно ночевал. Вот моя Любочка и нашла ее. Памятливая. Где побывает, обязательно завернет... А я забыл...

Любочка спала под нарами. Она возилась там, вздыхала, потом вскочила на нары и улеглась рядом с хозяином. Он ласково погладил ее.

— Эх ты, неоценимый мой. Спи-ка давай! — сердечно, как другу, сказал Михаил Иваныч.

И на самом деле. Любка была другом Михаила Иваныча.

Однажды она спасла его от неминуемой смерти. Дело было осенью. Михаил Иваныч пробирался сквозь перепутанный прибрежный кустарник к тихой заводи лесной речонки. Он знал, что в этой заводи очень часто бывают утки. Берег был весь изрыт: на этой речке когда-то был богатый прииск.

И вот нужно же было случиться такой беде,— Михаил Иваныч провалился в старую заброшенную шахту. Шахта была глубокая, метра четыре. На дне шахты была вода. Он с ужасом смотрел вверх, как из колодца, на лоскуток голубого неба. Крепи внизу развалились. Он поднялся на них, чтобы не быть в воде. Вылезти не было никакой возможности.

Михаил Иваныч попробовал было подняться по срубу, опущенному в шахту, но сгнивший сруб ломался, падал на дно шахты, а из-под разломанных брусьев густым бурым месивом выползала земля, угрожая заживо похоронить его.

Любка потеряла своего хозяина. Она бегала вокруг шахты, взвизгивала, уносилась по следу обратно и снова возвращалась, хлопотливая, озабоченная. Наконец, она учуяла след, осторожно заглянула в шахту и заскулила.

Михаил Иваныч плакал:

— Любочка, милая!

Собака долго бегала вокруг шахты и скулила. Время шло. Михаил Иваныч боялся даже шевельнуться: от малейшего движения земля осыпалась, крепи под ногами трещали, разрушались. На мгновение мелькнула мысль: взять ружье и застрелиться, чтобы не быть заживо погребенным здесь.

Неподалеку по дороге ехали на двух лошадях мужики с сеном. Любка подбежала к ним и завыла. Мужики в изумлении посмотрели на собаку, но не остановились. Любка выбежала на дорогу, села и опять дико завыла.

— Степан! — крикнул мужик, сидевший на задней телеге,— остановись-ка. Тут что-то не ладно.

Мужики остановились и пошли к Любке. Она взвизгнула, побежала к шахте и завыла. Мужики подошли к шахте. Любка скулила, помахивая хвостом.

— Экая ты умница! — сказал первый мужик, заглянув в шахту. — Степан, веревки надо! — и крикнул Михаилу Иванычу.— Держись, приятель, сейчас мы тебя вытащим.

Степан принес веревку, и Михаил Иваныч, дрожа от волнения, вылез из шахты.

Жили они на одной улице, друг против друга. Учились в одной школе, в одном классе; летом вместе ходили в лес по ягоды, осенью вместе ловили птиц, но часто дрались меж собой.

Один был бойкий, сухонький, верткий — звали его Шуркой, по прозвищу «Козонок». Другой плотный, спокойный, всегда задумчивый. Звали его Костей, по прозвищу «Глыба-неулыба» или «Сырая копна».