— Эх, вы, горемычные охотники... Хы... Набили глухарей.

Тем временем, пока мы отдыхали, один из наших знакомых развел костер у избушки и подвесил над ним чайник.

— Ну, вот,— весело сказал Михаил Иваныч,— так-то будет лучше. Пойдем-ка и мы, попьем с ними жареной водички. Отдохнем и домой!

— Ну как, ребята, хорошо ли выспались? — спросил Михаил Иваныч, когда мы подошли к избушке.

— Хорошо,— мрачно ответили те, завистливо посматривая на наших глухарей.

— Здесь лучше спать, чем дома?

Вдруг белокурый парень расхохотался и, плутовато скосив на своего товарища глаза, спросил:

— Гриша, ты какой сон видел?

— Я? — отозвался тот, сдерживая улыбку.— Я видел, будто крыша у этой избушки раскрылась, прилетели ангелы и потащили меня.

— Я тоже.

— Тоже ангелы утащили? — спросил Михаил Иваныч.

— Тоже.

— Ну вот, а мы думали, что вы уж больше не воротитесь. Пошли да перестреляли глухарей-то,— серьезно сказал Михаил Иваныч.

Потом, подумав, подтянул к себе своих глухарей, отвязал одного и, подавая его охотникам, сказал:

— Нате-ка, ребята, да не поминайте меня лихом.

Те в недоумении смотрели на моего приятеля, а Михаил Иваныч все тем же спокойным тоном говорил:

— Ну, чего зенки-то на меня выпучили? Берите, если дают. Хватит мне одного.

Это была самая обыкновенная серенькая дворняжка. Небольшая, шерсть жесткая, взъерошенная, хвост кренделем, морда точно обросла бородой, а глаза — ясные и умные, как будто она хочет сказать что-то. А иной раз взглянет, ушки подожмет, хвостиком помахивает, и темные глаза словно засмеются.

И любил же ее Михаил Иваныч Савельев! Звал он ее Любочкой. Конечно, было за что и любить эту Любочку. Ему не раз давали за нее тысячерублевого сеттера, но он все-таки отказывался брать.

— Что сеттер? — говорил он.— Собака подружейная, она работает — пока птица на взлете, а как только наступила осень, она и отработалась, и сидит тысяча рублей дома.

Михаил Иванович охотился со своей Любочкой круглый год. Она лучше сеттера делала стойку. А осенью на дереве птицу отыщет — глухаря на лиственнице. Кончится охота на птицу, Любочка идет за пушным зверем; ищет белку, куницу, кидуса, колонка, соболя.

Только один был у нее недостаток: была она босоножка. Бывают такие собаки-босоножки — зимой по снегу бегать у них лапки щекочет. Михаил Иваныч и тут нашелся. Он заказал своей жене сшить для Любочки суконные чулочки. Любочка не сразу поняла, для чего хозяин надел ей на лапки чулочки. Вначале она зубами пыталась стаскивать их. Ну, а разве стащишь — чулочки крепко привязаны. Зато потом Любочка сама стала просить.

Забавно это происходило.

Через селение Любочка на охоту без чулок бежит, ничего! Только иной раз заднюю лапку поднимет и скачет на трех, а как только выйдут они в лес и пойдет глубокий снег, тут она ляжет на спину, вскинет лапки вверх и заскулит. Михаил Иваныч спокойно садится на пенек, достает из сумки чулки и кричит:

— Любочка, иди, обуемся.

Любочка прижмет ушки и подходит к хозяину. А тот наденет ей чулки и свистнет. Она соскакивает и стремительно уносится в лес.

Любил я с Михаилом Иванычем белковать, да еще с такой чуткой собакой, как Любка. Белку она находила очень искусно. В мороз не каждая собака учует такого хитрого зверька, как белка, а Любочка умела. Бежит по лесу и вдруг мордочку поднимет и бросится в сторону. Минут через пять она уже лает где-нибудь в ельнике. Лает звонко, далеко слышно. Подойдем к ней. Она сидит и полаивает. Встанешь к елке, начнешь искать глазами белку, а Любка обязательно перебежит на другую сторону дерева, дескать,— ты смотри с той стороны, а я буду с этой. Если перейдешь на другую сторону, она встает на противоположную. Хлопнешь хлыстиком, белка взыграет. И вот как увидит Любка, что начинает хозяин целиться в белку, вся замрет. Выстрелишь, белка упадет. Любка прижмет ее своей лапой и зубами от шеи до брюшка про-щиплет, затем оставит. Ну, уж от хозяина не отойдет до тех пор, пока не получит передние лапки зверька. Михаил Иваныч это угощение звал «орехами».

— Любка, орехов нужно?.. Ешь! — и отрежет передние лапки. Она их съест и снова за свое дело.

Но бывали случаи, когда она долго не могла обнаружить белку. Тогда Любка начинала бегать вокруг деревьев и нюхать не следы белки (по следам она никогда не искала), а выеденные шишки. Вот подбежит к какому-нибудь месту, ткнет мордочкой в снег, потом на дерево посмотрит, отбежит в другое место и чем больше бегает, тем больше волнуется. Найдет только что брошенную белкой шишку, сразу замрет. Не шевелится. А сама зорко смотрит на дерево. И мы замрем. В лесу тихо. И вдруг она звонко взлает, а потом забегает, хвостом завертит. Михаил Иваныч говорит в таких случаях:

— Ага... нашла-а... Умная животина. На дух взять не может, так на слух берет. Вот найдет шишку, которую только белка ела и бросила. Замрет и... неожиданно взлает... Белка шевельнется, она ее увидит. Ну, уж тут наверняка... Искусство! Думаешь, только человек им обладает? Нет, и животные в своем деле проявляют искусство.

В канун выходного дня Михаил Иваныч нередко, придя домой, тотчас начинает собираться на охоту, а Любочки иногда дома нет. Но хозяин спокойно забирает ружье и уходит. Только накажет своей жене: