— Мир на стану,—дружелюбно сказал Михаил Иваныч, залезая в избушку через низкие дверцы.

— Милости просим,— отозвался мужской голос.

В избушке на нарах сидели два молодых, незнакомых нам охотника и пили чай.

— Приятного аппетиту,— сказал я, стаскивая свой ягдташ и ружье.

— Спасибо, с нами кушать жареную водичку,— весело отозвался молодой белокурый парень.

Разделись. В избушке было тепло, сухо. Весело потрескивали дрова в печке.

— Ну как, охотнички, глухари-то есть здесь? — спросил Михаил Иваныч.

— А кто их знает? — ответил широкоплечий, чернобровый смугляк.— В первый раз пришли сюда и не знаем, какой толк будет?.. Вася вон говорит, что есть, а мне не верится. Место какое-то неподходящее, чтобы глухарям быть. Завтра уже на утре узнаем.

Вечерело. Михаил Иваныч зажег огарок свечки. Напились чаю, я растянулся на нарах. Пахло душистым сеном. Было приятно отдыхать после дальнего перехода. Тихо гудело в железной трубе печки; сквозь гул было слышно, как в лесу птичий хор допевал свои вечерние песни. Михаил Иваныч вдруг стал собираться и спросил меня:

— А ты разве не пойдешь?

— Куда?

— Посмотреть. Пойдем, солнышко-то садится уж.

Мне идти не хотелось, но я оделся, и мы вышли.

Солнце уже спряталось за гору. Перед нами посреди крупного леса расстилалась широкая поляна, поросшая мелким редким кустарником.

— Послушаем,— тихо сказал Михаил Иваныч. Он пробирался мокрой болотиной, перескакивая с кочки на кочку.-— Глухари токуют всегда недалеко от того места, где летом бывают молодые выводки. А -выводкам нужно питье. Они гнездятся возле вот таких логов, а здесь ишь какой богатый лог, а там бор, ягода — кормежка.

Между кочек бойкими потоками струилась вода. Перешли ложбинку и поднялись на угор. Присели на упавшее дерево.

Михаил Иваныч снял шапку-ушанку и сунул ее за пазуху.

— Сиди и не возись, слушай,— сказал он, доставая кисет с табаком.

Над вершинами леса пролетел вдали вальдшнеп. Солнце уже село. Бархатистым посвистом перекликались черные дрозды, а в вершинах старой березы ласково щебетал щегол.

— Музыка,— задумчиво сказал Михаил Иваныч, тряхнув головой.-— Я вот, когда бываю весной в лесу и слушаю все это,— отдыхаю. Будто вот я один на земле сижу, и все это поет для меня. И вот хочется стих сложить, песню такую же красивую, как эти птичьи песни, и — запеть, вместе с птицами, с лесом. Один раз, знаешь, вот также сижу, слушаю и вдруг заплакал. Честное слово. Не от горя заревел, что горе! Горе теперь ушло от нас. Жить-то стало хорошо, вольготно... Старое неохота вспоминать... А вот заплакал от какой-то непонятной радости. Я и сам не знаю в ту пору, о чем плачу, слезы вот так и сыплются. Слушаю эту музыку, задыхаюсь и плачу тихонько так, боязливо... Знаю, что в лесу один я, а думаю, что кто-то подсматривает и хохочет — ишь, дескать, старый хрыч над чем-то нюни распустил... В другой раз иду также вечером. Тихо в лесу. И вот охота крикнуть, да так крикнуть, что есть духу. И крикнул. Эхо отдалось, словно рассыпалось, далеко, будто в разных концах вот такие же Михайлы, как я, идут, откликаются. А по дороге лесообъ-ездчик едет. «С кем,—говорит,—Иваныч, идешь, кого кричишь?» Мне так в эту пору неловко стало. Дураком сам себе представился... Бывают вот в жизни такие минуты... Стой-ка,— вдруг насторожился Михаил Иваныч и сказал шопотом:— Один есть. Слышал?

Вдали что-то прошумело. Я понял, что прилетел на токовище глухарь и тяжело опустился на дерево.

— Вон там, в той стороне,— тихо сказал Михаил Иваныч, указывая в темную глубину бора,—значит, есть... Подождем...

Через некоторое время неподалеку от нас снова захлопала крыльями огромная птица, прошумели сучья деревьев, и все смолкло.

— Еще один,— прошептал мой товарищ,— сиди смирно, курить не надо, в избушке покурим потом.

Было уже сумрачно, кой-где в небе зажглись уже звездочки, когда мы возвращались обратно на ночевку.

— Не зря пришли, значит,— весело говорил Михаил Иваныч. — Только вот помешают нам эти черти, а?.. Принесла их нелегкая... Ну, ладно.

Когда мы зашли в избушку, в ней было темно. Молодые охотники о чем-то тихо разговаривали.

— Не спите, ребята?

— Да нет... Как бы не. проспать.

— Не проспим.

— Куда ходили?

— Так, послушать, как лес растет.

— А разве слышно?

— Ну, я все слышу... Я слышу, что и в земле делается,— отшучивался Михаил Иваныч.

Мы устроились на нарах.

— А знаете, ребята, что я вам скажу? Чтобы не проспать, будем сказки рассказывать и так вообще... Ну, там побывальщины какие, что ли,— предложил Михаил Иваныч.

— Верно,— отозвался один из охотников,— говори.

— А вы?

— Я не умею, вот разве Григорий,— сказал белокурый парень.

— У меня нескладно выходит и неинтересно.

— Ну, тогда уж я начну...

Михаил Иваныч подбросил в печку дров и лег на нары.

— Ну, так слушайте, ребятки.

— Ну-ну, слушаем.

Мне хотелось спать, я задремал, но уснуть не мог, прислушивался к тихой речи своего приятеля.

— Раз мы на охоте, так давайте и рассказывать про охотников. Вот со мной был один случай... Шел я один раз с охоты вечером... Погода была хорошая. День простоял жаркий. Так я в ту пору убродился, только и думаю: «Ноги мои, ноги, донесите меня до дому». И вот не дошел до города каких-нибудь километров пять, вдруг туча... Да такая ли огромная тучища надвигается, черная. Смотрю, в ней молния поблескивает, гром так это сердито поуркивает. В лесу вдруг сумрачно стало. Ну, думаю, пропала моя спобедная головушка — начнет дождем полоскать и укрыться негде будет. Тороплюсь, чтобы поскорей хотя бы до края селения добраться. Тут вдруг ветер подул, да такой ветрище, с ног сшибает. А туча уж над головой... В лесу все ходуном ходит. Темень — глаз выколи. Иду— ногами дорогу нащупываю. Ветер так свищет, точно кто его выгнал откуда. Слышу, падают первые капельки дождя, а деваться некуда. Гром грохочет, как из пушек палит,— да так даст, что уши сквозь! Смотрю я, недалеко огонек, будто звездочка. Ага, думаю, теперь не пропаду. А это в кладбищенской сторожке огонь зажгли. Думаю, пойду я в эту сторожку и пережду там, пока гроза пройдет. И вот только свернул с дороги, отошел каких-нибудь пятьдесят шагов, огонь потух. Дождик начал уж накрапывать, и еще темней стало. Руку протянешь, и не видно ее, самого себя не видно. Думаю, все равно доберусь теперь до сторожки. Иду ощупью и вдруг провалился в какую-то канаву, вылез, наткнулся на чего-то. Рассмотрел, крест, могила, значит. Я обошел ее,— другая, эту обошел,— третья, а дождик все шибче да шибче припускает. И вот я обходил, обходил кресты, могилы, памятники да загородки и спутался, не знаю, куда идти. А молния как блеснет, так и обольет все кладбище светом. Море! Кресты, памятники, надгробники, как покойники, будто вылезли и стоят...