Я остановился, невольно залюбовавшись зверьком, его сноровкой так искусно хорониться. Белка совсем слилась с рыжеватым сучком сосны, положив свой пушистый хвост вдоль сучка.

Подбежал мой Барбоска и, помахивая хвостом, с визгом залаял. Я прицелился, но не выстрелил. Поднял с земли сучок и бросил его в сторону белки. Она не шелохнулась, только ее пушистые, как две кисточки, ушки дрогнули и снова плотно прилегли.

В низине под горой я набрел на выводок глухарей. Они неожиданно для меня поднялись, хлопая крыльями, и разлетелись в разные стороны. Я не успел выстрелить, растерялся и с удивлением смотрел, как матка удалялась от меня, а мой Барбос бежал почти за ее хвостом.

Она так тихо летела и близко держалась от морды собаки, что вот-вот, казалось, Барбос ее поймает.

Внезапно я заметил неподалеку от себя молодого глухаря. Он бежал меж невысокой поросли сосенок. Не помня себя, я вскинул ружье и выстрелил. Мутным облаком повис возле меня пороховой дым. Сквозь его прозрачную дымку видно было, что- птица захлопала крыльями в траве и смолкла. Я бросился к ней.

Торжественно возвращался я домой. Из сумки выставлялся красивый хвост птицы. Мне хотелось, чтобы всем было видно глухаря. Горделиво проходил мимо встречных: дескать, знай наших, не пустой иду, а с глухарем.

Мать радостно всплеснула руками, когда увидела моего глухаря.

— Отец, охотник пришел,— крикнула она.

— Пришел?.. Ноги-то принес? — отозвался тот из соседней комнаты.

— Да ты посмотри-ка, он глухаря принес, да какого большущего!

— Ну?..

Я рассказал о том, как убил птицу.

И вот с тех пор я стал охотником.

Часто бывает так: пройдет мимо какой-нибудь человек, посмотришь ему в лицо, поговоришь с ним, а как отойдешь от него десяток шагов, словно и не встречался с этим человеком.

А вот Иван Никифорыч — совсем другое дело. Он остается в памяти неизгладимым образом.

А какое у него было ружье, изумительное ружье! На взгляд очень простенькое: обыкновенное двухствольное, центрального боя, и, можно сказать, невзрачное. Другой охотник за это ружье не даст и трешницы. Но Иван Никифорыч любил его. Он сам собственноручно его смастерил. Купил где-то старую, изношенную шомпольную двухстволку за два рубля двадцать копеек, взял от нее стволы да замки и сделал себе централку. Он был замечательный токарь по металлу, любил и слесарное дело, вот и мастерил. Делал он ружье чуть ли не целый год. Когда сделал, пошел попробовать его в лес. Правда, он не решился выстрелить прямо с руки, а прикрутил ружье веревкой к пеньку, от спускных собачек протянул шнур, взвел курки, спрятался за ель, дернул за шнурки, и ружье бабахнуло. Вот с этого момента он и полюбил свое ружье. Не за то полюбил, что хорошо попал в цель, а за то, что звук выстрела был очень хорош, как у шестидюймовой пушки. А что в цель он попал — неважно, это для него пустяки.

Раз мы с ним охотились на зайцев. Осень была сухая, теплая и затяжная. Уже ноябрь стоял, листва деревьев опала, а дни были теплые, тихие. В лесу ни одного комара, ни одной надоедливой мошки. Я пробираюсь возле опушки леса, а Иван Никифорыч идет другой стороной, тоже возле опушки. Нас разделяет широкая поляна — чей-то покос.

Вдруг вижу я, неподалеку от Ивана Никифорыча выскочил заяц, крупный и белый, как снеговой. В это время зайцы особенно ясно видны на фоне пожелтевшей травы и чернолесья. Иван Никифорыч вскинул ружье и бабахнул. Заяц перевернулся и шлепнулся. Иван Никифорыч спокойно, даже торжественно, подошел к своей добыче, поднял его за уши и внимательно стал рассматривать.

Я подошел к нему. Смотрю, у ног моего друга лежит великолепный зверек. А Иван Никифорыч самодовольно улыбается и говорит:

— Ха! Как я его, а?.. И не дрыгнул... А смотри-ка, матерый какой! У-у!

Потом он положил зайца на землю, проговорил:

— Покурим.

Мы приставили к пеньку свои ружья и стали завертывать цыгарки. Иван Никифорыч цыгарки завертывал большие, раструбистые, как старинные пистолеты.

Я поднес спичку к его цыгарке, и он, раскуривая, захлопал губами. Заяц в это время вдруг пошевельнулся, поднял голову, вскочил и побежал. Иван Никифорыч скосил глаза на зайца, страшно замычал и, выплюнув цыгарку, крикнул:

— Заяц-то!

А заяц, прибавляя ходу, убегал от нас. Мы оторопели от изумления, потом бросились к ружьям. Иван Никифорыч взвел курок. Чик, чик — осечка. Вскинул я ружье, а заяц мчался уже вне выстрела. Я выстрелил, но бесполезно. Заяц скрылся в лесу. Потом мы видели через прогалину леса, как он пробежал по соседней поляне и скрылся.

Иван Никифорыч неподвижно постоял, проводив зайца взглядом, полным отчаяния. А потом, вздохнув, спросил:

— Что бы это значило?

Меня душил смех, но я сдержался, чтобы не обидеть товарища. А Иван Никифорыч печально произнес:

— Какой же я все-таки несчастный человек...

Мы продолжали свой путь. Иван Никифорыч размышлял вслух:

— Как я радовался, что убил зайца... Убил, и нет его... Вот теперь Маргарита опять поднимется на меня.

Маргаритой он звал свою жену. Это была воинственная женщина, хотя ростом маленькая, сухонькая. Собственно, ее звали не Маргарита, а Татьяна Александровна, но Иван Никифорыч ее звал Маргарита.

В другой раз мы ездили с Иваном Никифорычем на лодке охотиться на уток. Вот едет он на своей лодочке по широкому плесу реки. Едет осторожно, подъезжает к парочке уток — черняди. А я жду на берегу и наблюдаю. Вот подобрался он к уткам на выстрел, вскинул ружье и бабахнул.