Утки сразу замерли. Плавают двумя черными точками. Ну, значит, убил. Подъехал Иван Никифорыч к уткам, подобрал их и спустил в ящик. А ящик, надо сказать, у него был в лодке вместо сиденья. Уложил он уток в этот ящик, сел на него и едет. Подъезжает к берегу, улыбается, кричит мне:

— Ладно я их, и не дрыгнули!.. Хо-хо!..

Подчалил к берегу, вышел и стал затаскивать лодку на берег. Вдруг из ящика одна утка выскочила и улетела. Я кричу:

— Ваня, утки-то у тебя разлетаются!..

А Иван Никифорыч ничего не видит, возится с лодкой. Другая утка тоже вылезла из ящика, посидела секунду, взмахнула крыльями и тоже полетела. Тут Иван Никифорыч заметил, тотчас бросился в лодку за ружьем. Лодка качнулась. Иван Никифорыч как-то неудобно, боком, вывалился из лодки и окунулся в воду. Убедившись, что в ящике у него нет ни одной утки, Иван Никифорыч вышел на берег и печально сказал:

— Все-таки какой я несчастный человек. Было две утки, и не стало ни одной.

Однажды Иван Никифорыч вдруг заговорил о лодке:

— Нужна лодочка.

— У тебя же есть,— сказал я.

— Это не то, что мне требуется.

Дня три он ходил задумчивый, озабоченный. Наконец, сказал:

— Местечко я нашел — малина, а не место. Столько можно уток нагрохать, что не увезешь. Только вот беда в том, что требуется лодка, а лодки там взять негде. Вот приобрести бы лодочку такую маленькую, легонькую и в воде чтобы неглубоко сидела.

— А для чего такая? — спросил я.

— А для того, что ее нужно поднимать вверх по течению километров двадцать пять. С большой лодкой ничего не выйдет. Река бурная, быстрая, перекатов много, а перекаты, что твоя Ниагара... Ай и место я облюбовал... Вот представь себе, вправо русло и влево русло. Вправо новое, чистое, а влево старое —осокой да хвощевиком заросло, что твоя курья. А где эти русла сходятся,— тут заводь. По чистому руслу чернедь шпарит, а по старому — серая, кряковые, чирки. А закрадка высоко — вроде как на полуострове. На заводь так утки и садятся, а взять их невозможно, убьешь, а она по руслу по чистому и поплывет. Бегай по берегу, смотри. Око-то видит, а зуб неймет.

Через некоторое время он повеселел. Улыбается.

— Приходи,— говорит,— ко мне.

— А что у тебя?

— Ну, приходи, увидишь.

Пришел я к нему, смотрю, а во дворе у него — что твоя верфь судостроительная. Иван Никифорыч с засученными рукавами тешет, стружет — мастерит себе лодку. Вижу, выходит у него лодка как лодка, но все-таки больше похожа на большой утюг без ручки. А Иван Никифорыч называет свою лодку — «дредноут».

Когда он окончил работу, вытащил лодку на середину двора, сел в нее, взял в руки весло. Машет веслом, скребет им по земле — воображает, что едет. Я предупредил все-таки:

— Ну, Иван Никифорыч, смотри, чтобы ладно было.

— А что?..

— Да река-то,— говорю,— бедовая очень, не пустит она тебя вверх по течению с лодкой.

— Ну!., не пустит. Не это видели.— Иван Никифорыч посмотрел на меня самым что называется уничтожающим взглядом.— Ты бы, говорит, думал, да не говорил мне, моряку.

Иван Никифорыч и на самом деле моряк был. Служил он когда-то во флоте. Пережил в японскую войну осаду Порт-Артура.

И вот начал Иван Никифорыч готовиться в свою экспедицию. Человек он был предусмотрительный. Другой невзыскательный охотник заберется куда-нибудь в стог сена и переночует в нем. А Иван Никифорыч любил некоторый комфорт. По берегу реки, где он предполагал охотиться, много летних бревенчатых избушек. Старатели-золотоискатели понастроили. Есть в избушках нары, на них—душистое сено, а вот печек нет. Ну, что стоило бы сложить в уголке очаг, хотя бы из дикого камня? Но старатели почему-то предпочитали таскать с собой железные печки. Поживет старатель в такой избушке, а как перекочует на новое место, и печку с собой заберет. А как без печки? Чайку попить, отдохнуть возле нее, обогреться. Наконец, портянки и те где-то требуется высушить. Все это Иван Никифорыч и учитывал. Решил он сам смастерить печку. Нашел где-то железный ящик из духовки. Правда, в одном месте железо прогорело, ну, он на этом месте пробил дыру, вставил подтрубок, нашел трубу старую водосточную. Ну, не все ли равно, какая труба, зато дешево и сердито. Правда, печка вышла тяжеловатой, но зато уж если раскалится, так не только в избе нагреет, а и небо докрасна накалит. Теперь дело за топором. Без топора в лесу как без рук. И топор на чердаке нашел, старый колун. Правда, тоже тяжеловат для охоты, зато любая плаха не устоит — только замахнись, так плаха с испугу развалится. Иван Никифорыч мечтал еще о пиле, но оставил эту затею. Затем стал заготовлять провизию. Картошки в мешок нагреб больше пуда. Пусть нелегко, зато запас, да и не на себе тащить. Картошку Иван Никифорыч любил вареную «в мундире» и кушанье это на охоте называл «рябчиками». В рюкзак хлеба уложил, луку, огурчиков, даже редьки захватил. Приподнял рюкзак — внушительно.

А чучела утиные нужны?.. Без чучел что за охотник?

Выбрал Иван Никифорыч ясное, тихое утро. Погрузил все это в лодку и приготовился к отплытию.

Торжественно отъезжал он от своих родных берегов. Я пожалел, что провожал его без ружья, уж обязательно салют бы дал. Сел он в лодку, плюнул в пригоршни и оттолкнулся от берега. «Дредноут» его закачался, как-то неуклюже накренился и пошел боком. Иван Никифорыч чуть было не вывернулся из лодки, но ловко справился. Взял в руки весло и заулыбался.

— Ну, прощай теперь уточки,— крикнул я.

— А-а!.. Теперь я им задам перцу... А лодка-то у меня, что твоя «Аврора».

Я долго стоял на берегу и смотрел, как Иван Никифорыч удалялся. Я думал: до устья реки ехать километров пятнадцать, хорошо,— спокойно доедет, ну, а там?!!

Несколько дней Ивана Никифорыча не было.

— Ну, набьет уток, полную лодку привезет,— думали мы и с нетерпением ждали его.

Явился он домой дней через пять. Но что такое с ним случилось? Мы не узнали его, подумали, что к его станку подошел другой человек, незнакомый. Куда все девалось?! Где его полнота, румянец? Лицо осунулось, почернело, губы запеклись, потрескались. Глаза стали больше, исчез прежний блеск. Ну, как говорят, в гроб краше кладут. Тать ко по голосу можно было узнать, что это наш Иван Никифорыч.

Окружили его товарищи и начали расспрашивать:

— Что с тобой, Иван Никифорыч, несчастье случилось?

— Да нет,— говорит,— ребята...

— Заболел, что ли?.

— Да нет...

— Так почему ты такой?..

— Красавец?..

— Да вроде.

— Так это пройдет. От путешествия это.

— Ну, значит путешествовал!

— И путешествовал и пешешествовал.

Мы не стали настаивать, чтобы он нам сейчас же рассказал о своих приключениях. Пусть отдохнет, отмякнет. Видно, что человек расстроен. Рассказал он нам уж потом. Интересное и очень поучительное было его путешествие.