По пруду до устья реки он доехал без всяких, можно сказать, злоключений, если не считать того, что раз десяток приходилось причаливать к берегу, выгружать всю поклажу из лодки и отливать из нее воду. Лодка его течь дала.

Вблизи устья реки он сделал привал. Пил чай, благодушествовал. Погода хорошая, тихо, солнышко светит. Правда, оно уже не так пригревает, как летом, зато на душе у Ивана Никифорыча было тепло и радостно. Сбылась мечта. Едет на лодке к самому лучшему месту охоты. Лежит он на травке, глаза закрыл, и чудится ему, что вот он сидит в своей закрадке и кругом утки. Целыми стаями валятся на заводь. Он их стреляет. Сталкивает лодку, едет и подбирает их десятками. Тут и кряковые, и чернядь, и гоголи, и чирки. Всякого жита по лопате.

Ну, мечта мечтой. Хорошо нежиться на берегу, а трогаться дальше в путь надо. Время уже за полдень пошло. Поехал дальше.

Километра три ехал что надо. Едет и в душе посмеивается:

— Река как река. Ничего страшного нет. Плесо тихое.

Правда, «дредноут» пошел медленней — течение началось, но все-таки идет. И думает Иван Никифорыч:

«Эх, кабы вот так все время ехать, я бы...»

И вот слышит, впереди что-то шумит. Течение стало быстрей. Лодка пошла еще медленней, будто упирается. Иван Никифорыч гребет, что есть сил, а она пятится назад, словно чего испугалась. Причалил он к берегу. Стоп! Дальше ехать некуда: перекат впереди. Да какой перекат! Река в этом месте широко разлилась и течет небольшими протоками,— курица перебредет. Как быть?

«А где наша не пропадала»,— думает Иван Никифорыч. Достал веревку, привязал к носу лодки, выбрал поглубже протоку и потащил лодку волоком. Лодка наполовину в воде, идет, а дном скребет по дну протоки. Тяжеловато!... И то сказать — печка, картошка, чучела, рюкзак, ружье. Пришлось с себя сбросить кое-что: стало жарко. Ну, порядочно повозился, наконец, перетащил. Видит — дальше плесо хорошее. Поплыл, только недолго плыть пришлось. Опять перекат и еще хуже первого. Узенький, быстрый, глубокий. Опять бы волоком, да не тут-то было. Берега высокие, каменистые, тальником да ольхой заросли. Не продерешься. Вытащил Иван Никифорыч лодку на берег, вскинул на плечо ружье и пошел по берегу в разведку — посмотреть, велик ли перекат. Ничего себе, с полкилометра будет. Задумался, затылок поскреб.

«А что нам?! — подумал Иван Никифорыч.— Не это видали. Зато впереди плесо, и конца не видно».

Сначала печку с трубой перенес, потом картошку, рюкзак. Ну, чучела в лодке остались. И потащил он лодку посуху волоком прямо лесом. Умаялся, вспотел. Передохнул малость. А солнце уже к вечеру клонится. Торопиться надо. На этот раз ехал долго. Весело стало. Даже песенку запеть захотелось. Но что такое?.. Впереди опять шум. Да такой сильный. Сердце упало у Ивана Никифорыча, но думает он:

«Не попущусь...»

А с этого места пошли перекат за перекатом. Полкилометра едет да столько же на себе лодку тащит. Но чем больше таскает, тем в душе больше азарт нарастает. Хоть и подумал, что дурака бестолковая работа любит, а ведь и обратно заворачивать оглобли некстати. Что, скажут, сдрейфил? Нет, Иван Никифорыч не из таких.

В одном месте он решил:

— Дай-ка попробую я на своем дредноуте перебраться по перекату на лодке.

Перекат глубокий. Плюнул в пригоршни и ну работать веслом. Гребет да покрякивает. Сам себя спрашивает:

— А что, Иван Никифорыч, так сделаем?..— И сам же отвечает: — Ну, ясно, так.

Как направился к перекату и закричал:

— А ну-ка, милая «Маргариточка», не выдай, родная. Действуй.

Только доехал до того места, где перекат скатывается в омут, лодка его остановилась. Он гребет, а она виляет носом то вправо, то влево, будто принюхивается, дескать, можно ли дальше-то? И вдруг повернула и пошла обратно удирать, как настеганная.

— Куда ты, чортова посудина?! — закричал Иван Никифорыч.

А «чортова посудина» его легла в дрейф. Да как-то боком. И вдруг наехала на подводный камень и встала. Иван Никифорыч чуть из лодки не вылетел. Правит веслом, а «дредноут» его крутится кругом. Вода под лодкою кипит, а лодка вертится.

— О! Карусель!..

И смешно Ивану Никифорычу и досадно. Все-таки сполз о камня и опять в дрейф лег. Кой-как подчалил к берегу. Вылез.

— О, чтоб тебя в гробовище занесло,— говорит,— опять таскать!

А картошка и печка с каждым разом тяжелей и тяжелей становятся.

Солнышко уже за лес закатилось. Иван Никифорыч так уходился, что хоть самого кто бы перенес. Живот подвело.

— К чертям,— говорит,— привал!..

Расположился на ночевку. «Дредноут» свой опрокинул. Костер развел. Закусил плотненько, и на душе сразу весело стало.

Печку настроил — поставил трубу, затопил ее для пробы: хорошо ли будет топиться. Все в порядке. Двое старателей по берегу идут. Встали и удивляются. Действительно, странно.

Под открытым небом печка топится, а Иван Никифорыч портянки на ней сушит. Смешно им стало, а ему любо: из трубы дым валит, как на заводе, только труба пониже и дым пожиже.