Я сунул шест с наметом, он схватился за него. Вылез на берег и побежал в избушку. Там разделся, даже нижнее белье снял, и развесил сушить. Жарко топилась печка.

— Как это тебе помогло? — спросил я.

— Как?.. Очень просто. Заводь тут. Нанесло в нее водой всякого барахла: сучки, кора, щепки. Ну, я и думал, что берег... В потемках-то ни черта не видно. Шагнул и полетел... А круто, глубоко, и поплыл сразу. А вода-то какая, жгучая, холодная. Брр...

Все обошлось благополучно. Только с табаком случилось несчастье. Иван Никифорыч потерял свой кисет. На утро пошли к месту, где он тонул, смотрим, кисет плавает вместе с корой, щепками и сучками. Подобрал Иван Никифорыч кисет, высушил табак, завернул цыгарку, раскурил, сердито сплюнул и бросил цыгарку.

— Тьфу... Мох... Идем домой. Что за охота без табаку. К чертям!

Утром подморозило. Отава на полянах поседела и образовала корку. Лужи, канавки и заводи речонок покрылись тонким хрупким ледком, звонким, как стекло. Мы двинулись в обратный путь. Идти было легко. Но неотвязная мысль преследовала нас: как мы перейдем речку, через которую вчера с большим трудом перебрались. Речонка, правда, невелика, летом ее курица перешагнет, а весной разбушуется, как настоящая. Долго накануне возились мы с Иваном Никифорычем, перебрасывали через нее жерди. Я думал, что жерди наши снесло за ночь. Нет, как лежали, так и лежат. Только речка за ночь обмелела, а жерди наши обледенели, как стеклом покрылись. Подошел Иван Никифорыч к переходу и задумчиво проговорил:

— Вот иди тут, сразу ванну получишь.

Я взял две палки и осторожно, боком, стал перебираться. А подо мной бурным потоком катилась ледяная вода.

— Цепись, цепись. Курица о двух ногах на седале цепится,— говорил Иван Никифорыч и смеялся.

Но я благополучно перебрался, хотя все-таки у берега оступился и зачерпнул воды в сапог. Иван Никифорыч тоже было направился, но, ступив шага два, поскользнулся и по колени погрузился в воду. Вылез.

— К чертям,— проворчал он.

И вот мы стояли на противоположных берегах, так близко друг от друга и так далеко. Внезапно лицо моего приятеля прояснилось. Он шлепнул себя по лбу и воскликнул:

— Держи все...

Он перебросил через речку на мой берег свой патронташ, намет, котелок, ягдташ, сбросил и свое полупальто.

— А ружье как? — спросил я.

— И ружье переправим.

Он взял шест, подвесил на конце шеста ружье и передал мне.

Пока все шло хорошо. Иван Никифорыч решительно направился в лес и скоро возвратился с длинной березовой палкой.

— Ты чего хочешь делать? — спросил я.

— Я... я — знатный альпинист. Через пропасть скакал и ни разу не упал. Смотри!

Затем, отступя немного назад, побежал к берегу с таким видом, точно бросился в штыковую атаку. Подбежав к берегу, сунул конец палки в середину речки и прыгнул. Я подумал: «Ну, сейчас Иван Никифорыч стрелой примчится на палке на мой берег». Но вышло другое. Он повис на палке над рекой, а глаза его!.. В них светилось непередаваемое выражение. На одно мгновение он замер на палке, обняв ее ногами. Палка качнулась, и мой Иван Никифорыч шлепнулся плашмя прямо в шумевшую пучину. Я хотел крикнуть что-то, но ужас сковал язык. А Иван Никифорыч быстро вскочил на ноги и бросился к моему берегу.

— Разводи костер! — крикнул он и, выскочив на берег, стал бегать по дороге.

Я торопливо развел костер.

И на этот раз прошло все благополучно. Иван Никифорыч разделся, начал растирать себя мокрыми штанами. Потом ему стало жарко, между тем выглянуло солнце и ласково обогрело нас.

Вскоре после этого пришел Иван Никифорыч на работу, тихий, печальный, неразговорчивый. Мы спросили его, почему он такой грустный. Он тихо нам сказал:

— Ружье у меня скрали.

— Как это вышло? — удивились мы.

— А очень просто. Ходил я на охоту и вот так ушлепался, что еле ноги переставляю. Думаю, дай присяду,, отдохну. Ну и сел возле дороги. Ружье свое рядом положил. Закурил, лег, смотрю в небо. Голубое небо, как небо. Облачка плывут. Вспомнил стишок один: «Тучки небесные, вечные странники...» И про себя думаю: вот мы - охотники, тоже странники вечные, и странники не по неволе, а по охоте. Вот, например, я, хожу-хожу, таскаю, таскаю свои пудовые ботфорты, а толку мало. Будто-неволя какая гонит в лес. Что бы это значило? И вот все хотелось мне найти причину. Думал, думал и уснул. Проснулся, смотрю, солнышко уже к закату спускается. Значит, домой надо к Маргарите подвигаться. Встал. Смотрю. А где же у меня ружье?.. Нету. Вот хорошо!.. Доохотился, что называется, и ружье проспал. Сперли... Подлость какая! Все-таки какой я несчастный человек. Было ружье, и не стало его...

Михаил Иваныч был печник, искусный мастер и в то же время страстный охотник до глухарей. Глядя на него, я мысленно называл его красавцем. Это был, действительно, красавец: крепкий, среднего роста, с добродушным свежим лицом и шелковистой русой бородкой. Серые открытые глаза его всегда сияли весельем.

Как только наступала весна и солнце начинало подниматься день ото дня все выше, Михаил Иваныч мечтательно смотрел на далекий горизонт. Там, в сизой дымке, синела горная цепь, обросшая хвойным лесом. И глаза его при мысли о близкой охоте сияли пуще прежнего. А вечерами дома он доставал из ящика небольшую карту — план лесной дачи и рассматривал ее. На плане собственноручно им были отмечены карандашом небольшие дорожки, тропинки, кружочками — места, где есть глухариные тока, крестиками — лесные избушки. Все это он знал и без карты. Но карта для него в это время была просто олицетворением его мечты. Он брал карандаш и водил им по линиям: мысленно шел по дорожкам, по тропинкам, через болота, через речонки, глухими ельниками, сосновыми борами.