— Он гадкий, он самый гадкий сукин сын из когда-либо рождавшихся, — прошептал Гарднер. Его пальцы сжимали бутылку… сжимали… сжимали… и вот уже от его пальцев поползли трещины по стеклу.

— Ты говоришь, что на берегу этот старый ниггер?

— Да.

— Паркер, — сказал Морган, и в тот же момент Осмонд сказал:

— Паркус.

— Мертвый? — спросил Морган без особого интереса.

— Я не знаю. Наверное, да. Должен ли я послать человека, чтобы проверить?

— Нет! — резко сказал Морган. — Нет, но мы пойдем туда, где он, да, Гард?

— Зачем?

Морган улыбнулся:

— Да. Ты… я… все мы. Потому что если Джек выйдет из отеля, он в первую очередь пойдет туда. Он не оставит своего старого приятеля, не так ли?

Теперь Гарднер тоже заулыбался.

— Нет, — сказал он, — нет.

Впервые Морган почувствовал ноющую, пульсирующую боль в руках. Он разжал кулаки и задумчиво посмотрел на кровь, сочившуюся из полукруглых ранок на ладонях. Улыбка его не исчезла. Она даже стала шире.

Гарднер смиренно смотрел на него. Великое ощущение силы наполнило Моргана. Он поднял окровавленную руку к шее и положил ее на ключ, разбрасывающий молнии.

— Это дает человеку весь мир, — прошептал он. — Теперь все скажите «аллилуйя».

Губы растянулись еще шире. Он улыбался нездоровой желтой улыбкой злого волка — волка старого, но еще хитрого, крепкого и сильного.

— Пойдем, Гард, — сказал он. — Пойдем на берег.

Ричард Слоут не был мертв, но когда Джек поднял его, он был без сознания.

Кто теперь стадо? — спросил Волк в его голове. Будь осторожен, Джеки! Волк! Будь…

ИДИ КО МНЕ! ИДИ КО МНЕ! — пел Талисман своим сильным беззвучным голосом. — ИДИ КО МНЕ, ПРИВЕДИ СТАДО, ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО И…

— …и все будет в порядке, — сказал Джек с шотландским акцентом.

Он двинулся вперед и чуть было не свалился, оступившись, обратно в люк. Кровь стучала в ушах, и на секунду Джек почувствовал, что его сейчас вырвет в серую воду, омывающую сваи внизу. Потом он взял себя в руки и захлопнул люк ногой. Теперь до его ушей доносился только звук флюгеров — кабалистических медных знаков, неугомонно вращающихся в небе.

Джек повернулся к «Эджинкорту».

Он увидел, что стоял на широкой террасе, поднятой над водой. Когда-то модные люди двадцатых и тридцатых сидели здесь после обеда в тени зонтиков, пили свои коктейли, может быть, почитывая последний роман Эдгара Уоллеса или Эллери Куин, а может быть, просто глядя в ту сторону, где в дымке смутно вырисовывались очертания острова Лас-Кавернас, напоминающего сине-серую спину кита, спящего на горизонте. Мужчины в белом, женщины в пастельном.

Когда-то, может быть.

Сейчас доски под ногами растрескались. Джек не знал, в какой цвет терраса была выкрашена раньше, но теперь она стала черной, как и весь отель. Цвет этого места был таким же, каким он должен был быть у злокачественной опухоли в легких его матери, как представлял себе Джек.

В двадцати футах от Джека находились те самые «окна-двери», через которые в старые времена проходили гости. Они были покрыты широкими мазками грязи и напоминали незрячие глаза.

На одном из них была надпись:

Звук волн. Звук крутящихся железок на крутых крышах. Запах морской соли и пролитых напитков — напитков, пролитых давным-давно прекрасными людьми, которые теперь покрылись морщинами или умерли. Запах самого отеля. Джек снова посмотрел на грязное окно и без особого удивления увидел, что надпись уже изменилась:

(Кто теперь стадо?)

— Ты, Ричи, — сказал Джек. — Но не только ты.

Ричард издал храпящий, протестующий звук в руках у Джека.

— Пора, — сказал Джек и пошел. — Еще полтора километра. Так или иначе.

Грязные окна, казалось, расширились, когда Джек направился к «Эджинкорту», словно отель встречал его со слепым, но презрительным удивлением.

Неужели ты думаешь, малыш, что сможешь войти сюда, и надеешься выйти обратно? Ты думаешь, что ты действительно Джейсон?