Шашлычник шлепнул мясо на ломоть хлеба, но не протянул его мальчику, а оставил у себя в руках, пока Джек не дал ему свою денежную палочку. Вместо двух насечек он отломил три.

В голове Джека раздался печальный, укоризненный голос матери: Поздравляю тебя, Джеки. Ты опять прошляпил.

Шашлычник глазел на него, широко улыбаясь. Весь его рот был полон кривых черных зубов. У него было такое выражение лица, что Джек не мог произнести ни слова в свою защиту.

Ты должен быть благодарен, что я отломил только три насечки, а не забрал все четырнадцать. А я мог, не сомневайся. Тебе следовало бы вытатуировать у себя на лбу: Я ЧУЖОЙ ЭТОМУ МЕСТУ И САМОМУ СЕБЕ. Скажи мне, Баранья Башка, ты собираешься сделать какой-нибудь вывод из моих слов?

Хотел ли Джек этого или нет, не имело значения. Он просто почувствовал бессильную злобу.

— Иди отсюда! — сказал шашлычник. Он поднес необъятный кулак прямо к его носу. Пальцы были изрезаны, под ногтями запеклась кровь. — Ты получил свою еду. Теперь уходи.

Джек подумал: Я могу тебе показать электрический фонарик, и ты побежишь, как будто за тобой гонятся все черти ада. А если ты увидишь самолет, то вообще сойдешь с ума. Ты не такой бесстрашный, каким себя считаешь, дорогой.

Он улыбнулся, и, видимо, было что-то в его улыбке такое, что совсем не понравилось шашлычнику, потому что он отшатнулся от Джека; его лицо моментально приняло беспокойное выражение. Затем он снова нахмурил брови.

— Пошел вон отсюда, я сказал! — заорал он. — Пошел вон, черт бы тебя побрал!

На этот раз Джек выполнил его просьбу.

Мясо оказалось бесподобным. Джек быстро умял и его, и хлеб, на котором оно лежало, а затем с удовольствием облизал с пальцев ароматный жир. По запаху мясо было похоже на свинину… но оно не было свининой. Вкус был намного богаче, даже можно сказать — резче. Но чем бы это ни было, оно прекрасно заполнило дыру, образовавшуюся где-то в центре его тела. Джек подумал, что этого куска хватило бы ему на завтраки перед школой на несколько дней.

Теперь, когда живот был набит и чувство голода оставило его, вероятно, надолго, Джек мог с большим интересом оглядываться по сторонам… и незаметно для себя самого он смешался с толпой. Теперь он оказался единственным ротозеем, приехавшим из деревни на базар, медленно бродящим между прилавками и пытающимся смотреть сразу во всех направлениях. Торговцы уже узнавали его, но только как человека более любопытного, чем другие. Они кричали и зазывали его, но, когда он проходил мимо, они кричали и зазывали любого, кто шел вслед за ним, будь то мужчина, женщина или ребенок. Джек свысока глядел на разложенные по прилавкам товары — товары одинаково странные и удивительные — и в глазах окружающих, уставившихся на него, видимо, сам выглядел странным, потому что изо всех сил пытался выглядеть скучающим в месте, где никто не мог быть таким. Люди смеялись, спорили, ругались… но никто не скучал.

Базар напоминал ему королевский дворец, если не считать отсутствия напряжения в воздухе и чрезмерного беспокойства и суеты, — над ним витал такой же букет одуряющих запахов (в особенности жареного мяса и лошадиного пота), бродили толпы людей, наряженных в яркие одежды (хотя, по правде говоря, даже самые-пресамые яркие одежды не могли и близко сравниться с нарядами тех денди, которых Джек видел внутри дворца), царило сбивающее с толку, но каким-то образом веселящее сопоставление несопоставимого, абсолютно нормального с совершенно ненормальным и странным.

Он остановился у прилавка, где человек продавал ковры с вытканным на них портретом Королевы. Джек почему-то подумал о маме Хэнка Скоффлера и улыбнулся. Хэнк был одним из мальчиков, с которыми Джек и Ричард Слоут болтались по Лос-Анджелесу. У миссис Скоффлер была коллекция самых причудливых настенных украшений, какие только можно было встретить на земле. Скажите, разве ей не понравились бы эти ковры с портретом Лауры де Луизиан, чьи волосы сплетены из тончайших золотистых нитей? Да в сто раз больше, чем бархатный пейзаж с берегами Аляски или керамическая диорама перед баром в гостиной…

Затем Джек увидел, что вплетенное в ковры и повторенное много-много раз лицо Лауры де Луизиан начало изменяться, превращаясь в лицо его мамы — со слишком темными глазами и слишком белой кожей.

Тоска по дому снова охватила Джека. Тоска по дому, тоска по матери. Она волной прокатилась по его сознанию, и его сердце заныло: Мама! Мамочка! Господи, почему я здесь? Мама!!! Что она делает сейчас, в данную минуту? Сидит у окна и смотрит на океан, отложив в сторону открытую книгу? Или смотрит телевизор? А может, она в кино? Или спит? Или… умирает?

Умерла, закончил за него злобный голос. Умерла, Джек. Совсем умерла.

Нет!!!

Он почувствовал, как горячие потоки слез застилают глаза и стекают по щекам.

— Почему такой печальный, малыш?

Он вытер глаза, посмотрел вверх и увидел продавца ковров, беспокойно глядящего на него. Он был такой же большой, как шашлычник, его руки и грудь тоже покрывала татуировка, но у этого человека улыбка была открытой и светлой.