Скорее перемерить все оставшиеся платья! Самые красивые Ирма, наверняка, увезла с собой. Но не могла же она забрать весь ослепительно-пестрый ворох. И наверняка, остались в шкафу босоножки, белоснежные, с тонкими ремешками крест-накрест на щиколотке!..

Не держась за перила, бывшая узница впорхнула на второй этаж.

Здесь было спокойнее и даже уютнее, но война похозяйничала и в этой комнате. Как легкий первый снег, весь второй этаж устилал пух из вспоротых подушек. Нетающий снег поднимался от ветра шагов и снова, грустно кружась, опускался назад на паркет.

Мимоходом Нина бросила взгляд на казавшиеся некогда грозными черные кресла и черный диван. Теперь вспоротая кожа дыбилась пружинами.

Зеркало укоризненно отражало расколотой поверхностью остатки былого уюта. Нина мельком поймала в треснутой паутинно глади своё отражение и поспешила в розово-голубую комнату.

Но теперь от былого девического, воздушного уюта не осталось и следа.

С разбитого рояля свисала кукла в голубом платье. Кверху вспоротым плюшевым брюхом лежал на усыпанной осколками и пухом голубой дорожке рыжий медвежонок.

Нелепым белым зверем щетинились в углу истерзанные подушки и перины.

Только внутри шкафа царил порядок. Аккуратно развешанные в ряд платьица, как кошки, так и льнули к рукам разноцветным крепдешином, крепжежетом: «Примерь». Нина взяла одно наугад, поманившее насыщенным бирюзовым, щедро отделанном кружевами. Пышный низ едва доходил до колена. Коротки оказались и другие наряды Ирмы, и Нина с досадой бросила яркий ворох на пуховую груду в углу, похожую на странного белого медвежонка.

Зверь неожиданно рыкнул, встал на дыбы и рассыпался на белые клочья. Из пуховой груды с радостным лаем выкатился комочек белого меха.

— Меккен! — так и всплеснула руками девушка.

Собачонка ещё звонче завизжала, отчаянно завиляла хвостом.

Нина опустилась на корточки, а Меккен изловчился, лизнул её в нос. Девушка погрустнела.

— Не могу я взять тебя с собой, Меккен. У тебя хоть дом, а у меня и дома нет. Не знаю, что завтра будет со мной. Куда я возьму тебя, сам подумай?

Питомец Шрайберов жалобно заглядывал Нине в глаза, жадно вслушиваясь в интонации знакомого голоса.

Девушка вспомнила про утку на кухне, взяла собачонку на руки и сбежала с ней вниз. Поставила утятницу на пол. Меккен жадно набросился на птичье мясо, а Нина бросилась к двери.

Жалобное повизгивание Меккена и его пронзительный взгляд саднили врезавшимися в память осколками.

На улице Нина спохватилась, что совершенно забыла примерить босоножки своей немецкой сверстницы, но возвращаться туда, где Меккен ждет от нечужого человека заботы и ласки, было немыслимо. Девушка пошла быстрее. Каждый шаг отдавался колючей, режущей болью. Мелкие осколки, усыпавшие пол, врезались-таки в загрубевшие ступни. Нина остановилась, чтобы извлечь причину боли. Из ранок сочилась кровь.

Поморщившись, девушка продолжила путь. Нина направлялась к Черному замку. Уж там-то точно, как в огромном магазине, найдутся для неё и платья, и новая, прочная обувь.

У входа в замок Нина в нерешительности остановилась. Было странно представить, что четырехэтажный великан вдруг опустел. Наверняка хоть в одной из комнат кто-то да остался. В памяти снова прозвенел заливистый голосок Меккена.

Нина сдвинула брови и решительно шагнула вперед. Мрачноватые и праздничные покои встретили её тишиной; что-то противоестественное было в этом молчании, как будто дом вдруг онемел.

Девушка дошла до лестницы и обернулась. В углу лежали поверженные железные истуканчики. «Поэтому так тихо», — черным лебедем скользнула мысль. Следом другая: «А целы ли лебеди?»

Нина хотела даже сначала вернуться на озеро, а уже потом исследовать гардеробы красавиц-сестёр. «Вроде бы были», — смутно нарисовало не то воображение, не то память, успевшая на ходу выхватить из цветущей зелёной панорамы лебедей, черные фигурки, похожие на немецких вдов и матерей, которых война одела с головы до ног в траур.

От мыслей-лебедей захотелось зарыться с головой в не-черный бархат, кружева, белоснежные, розовые, как яблоневые и вишневые сады, захватившие Германию в дурманящий, ласковый плен.

Нина не заметила, как оказалась на последнем четвертом этаже. Девушка стояла у окна, откуда могучим частоколом высился ряд крепких дубков.

Расплавленным зеркалом приглашало посмотреться в тёмную глубину озерце. Как заведённые, чёрные фигурки скользили по его прохладной глади.

Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… Внимательным взглядам Нина прошлась по изогнутым шеям. Облегченно вздохнула и отошла от окна, остановилась посередине комнаты, ближайшей к лестнице. Как и во всём доме, здесь каждый метр был оккупирован беспорядком. Дыбились пружинами вспоротые черные диваны и кресла. Жалко громоздились изломанные столы и стулья. Портреты недоумённо взирали на крах былого уюта из искалеченных рам. Одному холсту досталось особенно. Картина лежала ничком посредине комнаты. Рваными ранами зияли следы от пуль, стреляли несколько раз, как в опасного врага, чтобы убедиться: уничтожен. Повинуясь тому щекочущему любопытству, которое заставляет ребёнка шагнуть в незнакомое тёмное помещение, Нина повернула картину и тут же отшатнулась от неё. На неё смотрели холодными безднами голубые глаза Развязавшего Войну. Девушка поспешила перевернуть картину, взгляд Нины заметался по комнате и нашёл приют на распахнутой дверце шкафа, откуда вот-вот грозило вывалиться розово-белое кружевное облако. «Только на бал в таких платьях, — подумалось Нине. — Куда мне». И она решительно отвергла воздушный соблазн.