«Наши или немецкие?» — в глазах узников беспокойно метался один и тот же вопрос.

Ильюшка сильнее вдавил лоб в стену сеновала.

— Сейчас вернется Габриш, все расскажет, — увидел мальчишка мелькнувшую за деревьями фигуру поляка.

Назад Габриш возвращался не спеша, а глаза его весело поблёскивали.

— Наши танки прошли, — обрадовал он оставшихся.

И снова потянулись минуты ожидания.

Наконец, вдали показалась синяя рубашка Янока. Поляк шел быстро и бодро.

Узники высыпали ему навстречу.

— Что так долго? — всматривался в лицо поляка Иван и уже читал на нем радость освобождения.

Янок перевел дыхание и ответил, проигнорировав второй вопрос, то, что все и ожидали от него услышать:

— Красная армия пришла!

Братья поляки обнялись и вот уже все обнимались друг с другом.

— А где же все ваши? — вспомнил Иван.

— Там, — махнул рукой в сторону леса Янок и тоном, полным твердой уверенности, что ничего не случится, добавил. — С ними Феликс. Tam z nimi Feliks.

— Жених Стефы? — почему-то в первую очередь Нина вспомнила лысого добряка из Лангомарка.

— Нет, — засмеялся Гавриш. — Наш Феликс. А Стефа все вчера к Феликсу своему убежала. A Stefania uciekla jeszcze wczoraj do swego Feliksa.

Нина улыбнулась в ответ немного грустно. Ей хотелось попрощаться с веселой полячкой перед тем, как она вернется в Россию.

Неужели это скоро произойдет? Конечно, совсем скоро. Ведь война уже почти закончилась.

— А давайте поймаем барана? — неожиданно предложила робкая обычно Надя и опустила глаза.

— Барана? — переспросил Янок и громко, на всю деревню рассмеялся от того, что такая естественная мысль пришла в голову не ему, а сопливой девчонке.

Надя смутилась еще сильнее. А Гавриш уже прыгал по лугу в погоне за жирным бараном. Янок подоспел к нему на подмогу, ловко ухватил добычу за рога. И вот, освежеванная, она уже кипела в пятивёдерном котле, где поляки обычно варили патоку. Иван подкидывал в воду крупно нарезанный картофель.

А на немецкой стороне барака, оставленной хозяевами за распахнутой дверью поскрипывал граммофон.

Диск пластинки, вращаясь, исторгал в пространство звуки «Риголетты». Янок перебирал стопку пластинок, а Гавриш не удержался, ударил по полу деревянными подошвами и, как ветер, подхватил, закружил Нину по комнате.

Иван с сыновьями вынимали барана из кипящей воды. Надя поставила на стол два больших блюдца, которые обнаружила в шкафу.

На улице собаки рвали на части бараньи ноги и голову.

Звуки граммофона заглушали все остальные. Никто не услышал рев мотора неожиданно появившегося из-за угла немецкого мотоцикла.

— Да тут вовсю уже празднуют победу, — подмигнул старшина солдату, сидевшему сзади на трофейном «железном коне», на каком в Германии ездили полицейские.

— Пожалуйте к столу, — гостеприимно развел руками Иван.

Володя с Илюшкой разложили мясо в две большие тарелки, разлили бульон по глубоким мискам.

— Эх, жалко, хлеба нет, — вздохнул Иван.

— Будет скоро у нас, отец, и хлеб, и вино, ешь-пей — не хочу, — пообещал солдат.

— Вот что, — вспомнил, наконец, о главном, старшина. — Завтра идите в комендатуру, через Лангомарк по полю, пока не увидите красный флаг над домом. Там вам выдадут справки, что вас освободили.

— Значит все, прощай Германия, поедем в Россию? — не поверил Иван.

— Поедем-поедем, отец, — похлопал его по плечу старшина и принялся за мясо.

Баранина быстро таяла на столе. Насыщение пришло неожиданно скоро.

Оказалось, наесться до отвала можно даже нежной бараниной, да так, как будто никогда и не испытывал голода.

Старшина и солдат поблагодарили освобожденных за гостеприимство, и мотоцикл, взревев мотором, снова скрылся за углом. А недавние узники до самой ночи вели ленивые сытые разговоры ни о чем и обо всем, и каждый о своем. Но в сущности, все говорили об одном — о скором возвращении домой.

Утром Нина проснулась раньше всех. Так задумала вечером: «Надо встать завтра, пока все спят». За первый день свободы башмаки развалились окончательно.

Вечером девушка уснула, не раздеваясь, на чердаке, где жила со Стефой. Бросив взгляд на пустующую кровать весёлой соседки, Нина подумала, как хорошо было бы, если бы судьба свела их когда-нибудь снова.

Нина взяла в руки башмаки и на цыпочках выскользнула на лестницу.

На улице обречённо влезла в тяжёлую изношенную обувь, а в памяти Нины ворохом рассыпались платья Ирмы — такие нарядные — розовые, голубые, в цветочек и клеточку, с кружевами и без, с пышными юбками, узкие, шелковые, ситцевые, бархатные, атласные — разные, разные…