Ирма ровесница, и у нее так много нарядов и туфель тоже много.

Солнце пробивалось одуванчиком сквозь предрассветную прозрачную тьму.

Цветение окутывало деревья облаками. День обещал быть погожим и, несмотря на внезапные порывы ветра, даже умиротворенным, но тишина время от времени вздрагивала выстрелами.

Порванный башмак мешал, болтался на ноге, и девушка с наслаждением скинула деревянную обувь, с какой-то детской радостью отбросила её так далеко от себя, насколько хватило сил.

Мелкие камешки на прохладной еще земле покалывали ступни, но Нина сделала несколько шагов и вдруг побежала так быстро, что ей всерьёз показалось: еще один чуть более сильный порыв весеннего ветра, и она полетит.

Обугленным незнакомцем нарисовался развалинами Лангомарк.

Как будто сильнейшей силы ураган вдруг налетел на поселок и так же внезапно уступил место весеннему бесстыжему солнцу, как всегда, беспечно осветившему опустевшие дома с выбитыми окнами и выставленными дверями, клумбы со следами керзовых сапог.

Коровы и овцы неприкаянно бродили по улицам, и тревожное мычание и блеянье наполняло утреннюю прохладу.

Магазины уныло таращились в новый день выбитыми окнами. Нина заглянула было в один из них в надежде отыскать что-то нужное, но внутри прилавки были пусты. Только осколки окон, бутылок и ваз усыпали пол.

Та же участь постигла и жилища немцев.

… Распахнутая парадная дверь в дом Шрайберов жалобно поскрипывала на ветру. Нина остановилась и прислушалась. Ей показалось, что это скулила одна из собак Шрайбера.

Нараспашку распахнутая дверь кухни как будто приглашала: «Заходи». По привычке несмело Нина шагнула вовнутрь в святыя святых большого белого дома.

В центре стола аппетитно возвышалась давно остывшая утка в утятнице. Нина представила, как Иоанн Шрайбер, Берта и их дети садятся за стол, все еще не веря, что уже через несколько минут в поселок въедут танки, а пули привычной, но до сих пор звучавшей вдалеке музыкой войны засвистят почти над самым ухом: «Беги! Спасайся! Беги! Спасайся!»

Берта, конечно же, бросилась в комнату Алана, где смеющийся паренек на фотографии снова и снова убеждал мать своим ставшим вдруг нездешним взглядом, что он жив. Что он устал летать, устать убивать и ушел туда, где нет и не будет войны и где не нужны железные крылья, чтобы подняться высоко-высоко.

Дверь в комнату Алана была тоже открыта. Фотографии над столом, как и предполагала Нина, не было. Только посредине осколков вазы распластались четыре увядших нарцисса.

Нина отвела взгляд от погибших цветов и вдруг совершенно некстати вспомнила про медвежью шкуру, так долго терзавшую ее воображение.

Какой-то детский интерес капризно и настойчиво требовал посмотреть, забрали ли наши солдаты тигра с медведем.

Почему-то ей хотелось, чтобы они остались в зале, как напоминание о чем-то безвозвратно ушедшем. Пусть это было и не самое счастливое время, пусть это были месяцы и годы изгнания, и все-таки Шрайберы не сделали Нине ничего плохого, и она не желала им зла. Но, конечно, вряд ли победители оставили ценные трофеи — может быть, самое ценное, что было в доме, не считая шкатулки Берты.

Девочка не ошиблась. Зал предстал перед ней разоренным и опустевшим, как будто никогда не сверкал хрусталем для гостей. Как будто никогда не наполнял его такой уверенный, такой беспечный смех. Красный лапоть снова всплыл в памяти Нины и растаял вместе с обидой.

Осколки люстры, тарелок, бокалов усыпали некогда белый ворс, хранивший теперь отпечатки измеривших сотни километров подошв.

Нина повернулась к двери, но что-то мешало уйти. Как будто кто-то беспощадный и властный смотрел ей в спину и приказывал: «Вернись».

Девушка повернулась и встретилась взглядом с Адольфом Гитлером. Развязавший войну смотрел как всегда свысока. Между глаз на портрете чернел бездной след от пули.

«Девушка, ты нужна фюреру», — звал голос из пустоты.

Нина бросилась к лестнице, спасаясь от этого взгляда.

Скорее в карамельно-розовую комнату с вечно раскрытым, приглашающим прикоснуться к черно-белой тайне пианино, с плюшевыми задумчивыми мишками, с белокурой красавицей-куклой, похожей на Розу!..

Скорее плюхнуться, как в облако, погрузиться в девичью перину с тонким-тонким ароматом каких-то духов!