Шрифт:
— Вы рассуждаете здраво. Я все возьму на себя.
— Вот, доктор, — сказал юноша, вынимая из-под подушки кошелек, набитый золотом, — вот все, что у меня осталось. Устройте на эти деньги похороны, достойные бедной девушки, и поставьте памятник, к которому я мог бы иногда приходить помолиться.
— Положитесь на меня, — сказал старик. — Вам нечего больше мне сказать?
— Нечего, кроме того, чтобы спросить у вас еще раз, твердо ли вы уверены, что я исполняю свой долг?
— Самый лучший судья — наша собственная совесть. Спросите ее. Мне же остается только сожалеть о том, что не удалось оказать вам услугу. Прощайте.
— Я вас еще увижу, доктор?
— На своей свадьбе. Если только вы не забудете известить меня о ней.
— Неужели вы думаете, что я могу так поступить, любезный доктор? О, вы, должно быть, очень плохо меня знаете, если говорите такие вещи.
Доктор Серван взглянул на Генриха, горько улыбнулся и удалился, сказав в последний раз «прощайте». Юноша, казалось, догадался о каком-то другом смысле, заключавшемся в этом «прощайте», и был готов уже вернуть доктора, но потом раздумал и опустился на постель. В соседней комнате доктор встретил родителей Генриха, которые, приблизившись к нему, спросили:
— Что с ним?
— Ничего.
— Покорился ли он своей участи?
— Совершенно.
— Могу ли я знать, что вы говорили ему?
— Я предлагал ему воскресить Магдалину.
— И что же?.. — спросил отец.
— Он отказался.
— Ты видишь, — сказал отец своей жене, — он любил не так сильно, как мы думали.
XV
Нет нужды говорить, какие мысли занимали доктора, когда он вышел от Генриха, — читатель сам может догадаться. Скажем только, что Серван вернулся домой очень озабоченным. Ивариус встретил доктора вопросом:
— Что вам ответил Генрих?
— Что он женится.
Они оба с усмешкой переглянулись.
— Никто не приходил? — поинтересовался доктор.
— Никто.
— Франциск не присылал за мной?
— Нет.
— В таком случае я сам пойду к нему. Ты передал ему бумаги, которые поручил мне его отец?
— Да, — ответил Ивариус.
Господин Серван опять вышел и отправился в дом прокурора, чье тело уже перенесли в морг. Франциск, как ближайший родственник покойного, должен был сопровождать тело и сидеть возле него. Но горе юноши было так велико, что его оставили дома, и он слег, мучимый сильной лихорадкой. Однако, когда Серван навестил его, он увидел, что Франциск сидит за столом и что-то пишет.
— А, это вы, любезный доктор, — произнес молодой человек, вставая и подавая руку Сервану, который тщетно искал на лице Франциска следы душевных переживаний.
— Да, мой милый Франциск, я хотел навестить вас в связи с постигшим вас несчастьем.
— Увы! — воскликнул юноша, издав притворный вздох, неспособный обмануть опытного человека.
— Вы, должно быть, сильно страдали, друг мой, — безжалостно продолжал доктор.
— Вы сами видели.
— А что же теперь?
— Слезы могут высохнуть, — сказал назидательным тоном молодой человек, — но горе не забыто.
— Получили ли вы бумаги, которые ваш отец просил меня передать вам?
— Благодарю вас.
— Вы их изучили?
— Да. Но поговорим о вас; какое превосходное открытие вы сделали!
— Как, вы уже знаете?
— В городе только об этом и говорят.
— Итак, в связи с этим, не ждали ли вы моего визита?
— Я знал, что, получив известие о смерти моего отца, вы непременно посетите меня. Вы так добры!
— Итак, радуйтесь, Франциск.
— Чему?
— Вы увидите своего отца.
— Каким образом?
— То, что я сделал для себя, я могу сделать и для него.
— А, — сказал молодой человек, бледнея, — действительно.
Он медленно произнес эти слова, будто не ожидал от доктора такого предложения. Мыслями юноша был где-то далеко и отвечал доктору машинально.
— И как долго после этого еще может продолжаться жизнь моего отца? — с интересом спросил молодой человек.
— Около двадцати лет.
— Вы уверены в успехе?
— Уверен.
— Конечно, — холодно заметил юноша, — это счастье, о котором я и не мечтал.
— Как вы говорите об этом, друг мой! Неужели вы были бы не рады воскрешению отца?
— Я был бы даже слишком счастлив, пожертвовав ради него собою.
— Что вы хотите сказать?
— Вам не нужно это знать, — произнес Франциск со слезами на глазах.
— Напротив, нужно. Неужели вы хотите что-то скрыть от старика, который знает вас с детства? Я люблю вас, и если вашу совесть тяготит какой-нибудь проступок…
— Обещаете ли вы быть снисходительным ко мне, доктор?
— Я сделаю все, что вам будет угодно. Говорите.