— Мне о нем говорили! — неосторожно воскликнул он, лишив меня последних иллюзий на его счет.

И он послал за вами, а потом спросил у меня:

— Если графиня составит завещание в мою пользу, что нужно для того, чтобы оно было неоспоримо?

Я сообщил ему сведения, которых он от меня требовал.

— Теперь, — произнес он, — вы можете удалиться.

Я не заставил его повторять дважды. Он протянул мне руку, но я сделал вид, что не заметил этого движения, и поспешно вышел.

Граф вел развратную жизнь, из-за чего растратил все свое состояние. Он встретил эту молодую девушку во время одного из своих путешествий по Франции. Желая воспользоваться ею, чтобы поправить свое состояние, он ее похитил, и только одному Богу известно, сколько ей пришлось вытерпеть из-за его страшных пороков. Остальное вы знаете, и если позволите дать вам совет, любезный доктор, то я на вашем месте оставил бы эту женщину там, где она сейчас находится. Повторяю, жизнь ее была слишком тяжела, чтобы она могла вернуться к ней с радостью.

— Благодарю вас, — сказал доктор. — Этот человек — подлец.

— Куда вы идете?

— В морг.

— Зачем?

— Повидаться с графом, он ожидает меня там.

— А графиня?

— Завтра будет погребена.

— А он?

— Он сегодня вечером застрелится, — сказал доктор.

Серван вышел и отправился к Доксену, который ожидал его, не сводя глаз с двери. При виде доктора он встал, побледнев от страха и надежды.

Доктор медленно приблизился к нему. Граф стоял, опершись одной рукой на гроб своей жены.

— Ну что? — спросил он.

— Поклянитесь мне снова, — сказал старик голосом, заставившим графа содрогнуться, — поклянитесь, что вам не в чем упрекнуть себя по отношению к графине, что вы всегда любили свою жену и единственно из любви к ней желаете, чтобы она воскресла.

Доксен невольно отступил на несколько шагов назад. Сделав над собой усилие, он тщетно попытался придать уверенности своему голосу и сказал:

— Клянусь!

— Вы лжете, господин граф, — проговорил старик, сделав шаг вперед и очутившись лицом к лицу с Доксеном. Тот вынужден был сесть, чтобы не упасть при звуках этого твердого голоса, обличавшего его. — Вы лжете, — решительно сказал Серван. Казалось, он был на такое не способен.

Граф всегда отличался храбростью, но храбростью дуэлянта, мужество которому придают тщеславие и представление о чести. Но там, где нет чести, нет и мужества; и храбрость графа бесследно исчезла, уничтоженная спокойствием доктора, присутствием тела покойной супруги и изображением Спасителя, которого он только что оскорбил своей ложной клятвой. Доксену казалось, что совесть его обрела материальную форму и теперь грозно возвышалась над ним.

— Граф, — обратился к нему доктор, — вы похитили эту женщину ради ее богатства, вы женились на ней ради ее богатства и ради богатства же хотите, чтобы она ожила. Неужели вы думаете, что Бог согласится покровительствовать этим корыстным замыслам и я соглашусь стать вашим сообщником?

— Кто вам это сказал? — прошептал граф.

— Разве человек, который может воскресить мертвую, не в состоянии узнать о прошлом? Мне все известно, граф.

— Что же мне теперь делать, Боже мой! — воскликнул граф Доксен.

— Ничего не изменилось в вашем положении, не должно меняться и ваше намерение. Два дня тому назад вы хотели застрелиться.

— Но эти два дня я жил надеждой. Вы не дадите мне так просто умереть! Вы можете спасти меня, дав ей жизнь всего лишь на два часа, — проговорил Доксен, побуждаемый тем низким чувством, которое заставляет одного человека предполагать, что и другим оно знакомо.

Серван понял, что этому сердцу не доступны никакие благородные порывы. Он удовольствовался тем, что пожал плечами и сказал графу:

— Застрелитесь, граф, для вас это лучше всего. Вы посмеялись надо мной, и я отплатил вам той же монетой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что я кое в чем сомневался, а потому сам хотел во всем убедиться. Я видел за эти дни трех покойников, и каждого из них оплакивали с величайшим отчаянием любовник, сын и муж. Из всех троих скорбящих только один просил меня за существо, о котором так сильно горевал. Мне хотелось знать, как долго помнят об усопших и почему. Теперь, когда я это выяснил, мне остается только справиться с тем сильным впечатлением, которое произвело на меня увиденное, и взывать к милости Господа.

С этими словами он удалился, горько посмеиваясь; смех этот не оскорблял святыни, но выражал презрение к людям.

— Ах, мой бедный Ивариус, — произнес старик, ставя в угол свою палку, — только одна любовь глубока, искренна и неистощима — это любовь матери.

Прокурор, Магдалина и графиня были погребены на следующий день. На кладбище присутствовал только один Франциск. Генрих, как известно, опасался огласки. Что касается графа, то предсказание доктора сбылось: он застрелился. Когда доктор Серван получил известие об этом, то вспомнил старую Жанну, которая также умерла от горя, потому что доктор не воскресил ее Терезу, и вывел из этих двух смертей, совершенно противоположных по своим причинам, очень жестокое заключение о человечестве.