— Перестаньте, не плачьте, — сказал доктор, — все еще можно поправить. Прекрасная Магдалина так любила вас, что ваши воспоминания о ней во многом помогли бы мне в моем деле. Я с нетерпением жду той минуты, когда смогу вернуть ее вам.

— Ее!.. Вернуть мне? — прошептал больной. — О боже мой! Боже мой! Что вы такое говорите?!

И юноша, весь в слезах, уткнулся лицом в подушку, которую судорожно сжимал руками.

— Генрих, что с вами? — спросил Серван. — Разве вы больше не любите Магдалину?

— Я не люблю Магдалину? — закричал молодой человек, поднимаясь и отнимая руки от залитого слезами лица. — Как я могу не любить ее, доктор! Я отдал бы за нее свою жизнь!

— Тем лучше. То, о чем я хотел вас попросить, можно осуществить сейчас же.

— Что же это?

— То, чего я не могу сделать без вашего согласия.

— О чем речь, доктор?

— Вы любите Магдалину? Скажите мне это еще раз.

— Вы и сами прекрасно это знаете, доктор.

— В таком случае хотите ли вы, чтобы я вернул ее вам?

— Вы можете это сделать? — спросил молодой человек, бледнея.

— Я сам могу служить доказательством того, что это в моих силах.

— О, будь я проклят! — вскрикнул Генрих и разрыдался.

— Почему же?

— Вы не знаете, что произошло. О боже мой, боже мой! — восклицал молодой человек, заламывая руки.

— Что же случилось?

— Теперь я понимаю, почему отец не говорил мне о вашем открытии. Сегодня я уже не могу просить вас воскресить Магдалину, потому что в таком случае как ее, так и моя жизнь станет бесконечной чередой несчастий. Вы ведь не желаете зла ни мне, ни ей, не правда ли?

— Объяснитесь, — потребовал Серван, пристально глядя в глаза Генриха.

— Вы меня осудите, но то, что я хочу вам сказать, действительно страшно.

— Бога ради, говорите.

— Слушайте же, — сказал юноша, вытирая слезы. — Воспользовавшись моим отчаянием, отец заставил меня согласиться на то, что ему было нужно. Моя мать тоже стала умолять меня, и, чтобы они оставили меня в покое, я дал им слово…

— Чего же они от вас требовали?

— Согласия на брак, которого они желают, — ответил Генрих, задыхаясь.

— Но, — сказал доктор, — этот брак еще не заключен?

— Нет.

— Вы можете взять слово назад, раз вы дали его по принуждению.

— Это невозможно, доктор! И отец, и мать проклянут меня. Разумеется, если бы Магдалина не умерла, я бы всем ради нее пожертвовал. Но, увы, бедная девушка покинула земной мир, она теперь предстала перед Богом и, освобожденная от всех земных страстей, быть может, за меня помолится.

И несчастный закрыл руками лицо. Доктор, казалось, задумался на несколько минут, затем встал и сказал:

— Ваша правда, Генрих, своим родителям вы должны платить добром за добро.

— Любезный доктор, — продолжал молодой человек, протягивая Сервану руку, которую тот принял, — вы меня прощаете, не правда ли?

— Мне не за что прощать вас, друг мой, — ответил доктор. — Вы повинуетесь естественному закону. Он предписывает детям жертвовать собой ради счастья своих родителей. Прощайте, мой юный друг, берегите себя, постарайтесь утешиться и будьте счастливы.

— О, это невозможно! — прошептал юноша.

— В ваши лета нельзя отчаиваться. Я еще приду с вами повидаться, прощайте.

— Господин доктор…

— Что такое?

— Я прошу вас оказать мне одну услугу, — сказал Генрих.

— Говорите.

— Магдалина еще в морге…

— Кто сидит с ней?

— Ее горничная.

— Бедная девушка! — воскликнул старик со слезами на глазах.

— О да, бедная девушка… Но это еще не все… — сказал Генрих таким голосом, словно боялся продолжать свою мысль.

— Разве вы сомневаетесь, что я исполню вашу просьбу? Вы хотите, чтобы я еще раз повторил свое обещание? — спросил Серван, снова садясь.

— Завтра ее похоронят? — тихо спросил юноша, будто опасаясь произнести имя возлюбленной.

— Да.

— Итак, мой добрый доктор, возложите на себя эту печальную обязанность.

— Охотно, мой друг! Но вы не настолько больны, чтобы не присутствовать на этой печальной церемонии, тем более что вы были единственным другом этой бедной девушки.

— Это правда, но все-таки я не могу туда пойти.

— Почему же?

— Потому что ее смерть и без того наделала много шума в городе, а мое присутствие на похоронах вызовет еще больше пересудов. Мои будущие родственники узнают об этом, и хотя это священная и естественная для меня обязанность, все же этот простой поступок может разрушить предполагаемый брак — единственную и последнюю надежду моих родителей.