Когда на рассвете того апрельского дня — дня, на который императорским указом была назначена его казнь — в камеру вошли тюремщики, мой отец стоял на полу на коленях, крепко сжав руки в молитве. Голова его была низко склонена, ниспадающие светлые волосы открывали длинную тонкую шею и выпирающий позвоночник, уходивший под льняную рубаху без воротника. Тюремщики на мгновение остановились, сочтя беседу графа с Богом достаточным основанием, чтобы на минуту забыть о строгих правилах испанского ритуала. Отступил назад и безмолвный священник, молитвенно сложив руки; ладони у него потели, оставляя предательский след на отделанной слоновой костью обложке требника; четки с крупными, как маслины, бусинами неслышно покачивались. Лишь ключи на большом кольце в руках одного из тюремщиков тихонько звякнули два-три раза. Аминь, прошептал мой отец, завершив свою утреннюю молитву. И добавил громко: Простите, отче! В этот миг, словно по команде, забили барабаны — зловеще и монотонно, как дождь по крыше. Офицер-гусар с румяным лицом и торчащими в стороны усами, в рамке длинных ружей двух хорватских улан, стоявших по бокам, начал читать приговор. Голос его был хриплым, камера отвечала пустым, гулким эхом. Приговор был безжалостен и неумолим: смерть через повешение. Мой отец с оружием в руках участвовал в одном из народных восстаний, которые время от времени потрясали империю, вспыхивая вдруг, внезапно, кровавые, жестокие и безнадежные, чтобы уже вскоре быть так же внезапно, жестоко и безнадежно подавленными. Его происхождение, знатность его семьи суд счел отягчающим обстоятельством, обвинив моего отца в предательстве не только монарха, но и собственного сословия. Казнь должна была быть показательной. Осужденный едва разбирал отдельные слова в потоке монотонных слогов, звеневших у него в ушах барабанной дробью. Время остановилось. Прошлое, настоящее и будущее перемешались, барабаны били, а у него в висках беспокойным пульсом отдавались далекие отзвуки победоносных сражений, триумфальных шествий и атак, равно как и стук иных барабанов, затянутых черным крепом, однако возвещавших тогда не его, а чью-то чужую смерть. Несмотря на свои годы (походил он скорее на мальчика-подростка, чем на сформировавшегося юношу), мой отец уже повидал и раны, и смотрел в лицо смерти, но еще никогда не видел ее вот так близко. И именно эта близость, это ощущение дыхания смерти на своей голой шее искажало в его сознании картину действительности, подобно тому как у страдающего астигматизмом близость предмета лишь еще больше искривляет его контуры. Единственное, о чем он сейчас мечтал — ведь в его кругу помимо достойной жизни превыше всего ценится еще только достойная смерть, — так это сохранить то достоинство, которого требует подобная минута от человека, носящего имя <здесь следует фамилия моего отца>. Ночь он провел без сна, но с закрытыми глазами и без единого громкого вздоха, чтобы тюремщик, поглядывавший в глазок, мог засвидетельствовать, что осужденный спал мертвым сном, будто ему предстоит венчание, а не смерть. И в каком-то странном смещении времени он уже слышал, как этот охранник будет рассказывать в офицерском казино: Господа, молодой <здесь следует фамилия моего отца> в ту ночь спал мертвым сном, без вздоха, словно накануне венчания, а не казни. Даю вам честное офицерское слово! Господа, отдадим ему должное! И послышался (он услышал его) хрустальный звон бокалов. До дна, господа, до дна! Эта очарованность смертью, это победное владение собой поддерживали его до утра, и свою собранность он укреплял молитвой, борясь, сжав зубы, с трусливыми судорогами кишечника и нервных узлов, этих предателей воли, крепил свое мужество семейной легендой. Потому и в качестве последнего желания, исполнение которого было ему предложено согласно милосердному протоколу, он попросил не стакан воды, хотя у него и горело все внутри, а сигарету, подобно тому как когда-то давно один из его славных предков попросил щепоть табаку, которую затем, изжеванную, плюнул в лицо палачу. Офицер щелкнул каблуками и протянул ему свой серебряный портсигар. (Господа, даю вам честное слово, рука у него дрожала не больше, чем у меня сейчас, когда я держу этот бокал. До дна, господа, до дна!) В свете первых косых лучей утреннего солнца, падавших в камеру, точно в пещеру какого-нибудь отшельника на старинных картинах, вьется дымок от сигареты, фиолетовый, будто рассвет. Осужденный почувствовал, как дым, эта чудесная иллюзия, на какое-то мгновение лишил его силы, расслабил, словно он услышал где-то вдалеке звук флейты, разливающийся над равниной; он быстро бросил сигарету на пол и затоптал ее своим гусарским сапогом, с которого были сняты шпоры. Господа, я готов! Выбранная из-за своей солдатской простоты, короткая, как команда, обнаженная, как выхваченная из ножен сабля, и столь же холодная, эта фраза должна была прозвучать как пароль, без патетики; тоном, каким говорят после доброго кутежа: Спокойной ночи, господа! Но, сейчас ему кажется, из этого не вышло ничего достойного исторического момента. Голос его был чист и звонок, все слоги четки, фраза проста, но прозвучала она как-то дрябло и словно бы ломко. С того дня, когда его навестила моя бабушка, мой отец знал, что вопреки безумной надежде, безумной и затаенной, его жизнь теперь лишь трагичный фарс, который пишут люди почти столь же могущественные, как боги. Она стояла перед ним, крупная, сильная, с опущенной налицо вуалью, заполнив всю камеру собою, своей персоной, своим характером, своей огромной шляпой с перьями и своими юбками, шуршавшими, хотя она стояла без единого движения. Она отказалась от простого тюремного табурета, который ей предложили уланы, оказав тем самым честь, какой, верно, еще никому здесь не оказывали; сделала вид, что не замечает, как рядом с ней поставили простую деревянную табуретку, ужасно грубую рядом с ее шелковыми воланами. Она так и осталась стоять в течение всего свидания. Говорила она с ним по-французски, чтобы сбить с толку офицера-улана, стоявшего в стороне на приличествующем расстоянии с саблей наголо, что походило скорее на отдание почетным караулом чести благородной дворянке (чье дворянство было столь же древним, что и самого императора), чем на грозное предупреждение гордой посетительнице императорских казематов. Я брошусь ему в ноги, прошептала она. Я готов умереть, мама, сказал мой отец. Она оборвала его строго, возможно, излишне строго: Mon fils, reprenez courage! [4] Тут моя бабушка впервые слегка повернула голову в сторону стражника. Голос ее был лишь шепотом, сливавшимся с шепотом ее шелковых воланов. Я буду стоять на балконе, произнесла она едва слышно. Если буду в белом, значит, мне удалось… В противном случае вы, вероятно, будете в черном, сказал мой отец… Его вернули к действительности барабаны, вновь зазвучавшие, как ему теперь показалось, еще ближе, и он понял по ожившей картине, до той поры словно бы застывшей пред ним в немой неподвижности, что чтение приговора закончено; офицер свернул бумагу; священник склонился над ним и благословил его крестным знамением; стражи подхватили его под руки. Он не позволил поднять себя, легкий, сам выпрямился, лишь слегка поддерживаемый двумя уланами. Внезапно, еще прежде, чем он переступил порог камеры, в нем возникла, где-то в груди, а затем охватила его всего уверенность, что все закончится так, как требует логика жизни. Ведь сейчас все против смерти, все на стороне жизни в этом кошмарном сне: его молодость, его происхождение, слава его семьи, любовь его матери, императорская милость и даже это солнце, что падает на него, когда он поднимается в повозку со связанными сзади руками, словно какой-то разбойник. Однако это длилось недолго, только пока повозка не докатилась до бульвара, где ее поджидала шумная толпа, собравшаяся чуть ли не со всей империи. Сквозь уже не столь частую барабанную дробь до него доносился гул толпы, ее угрожающий ропот, он видел с ненавистью поднятые над головами кулаки. Толпа восхваляла императорскую справедливость, как всегда, славила победителя. Это его сломило. Голова моего отца поникла, плечи приподнялись, словно защищаясь от ударов (несколько камней пролетело над его головой), он лишь слегка пригнулся. Однако этого оказалось достаточно, чтобы толпа почувствовала, что мужество оставило его, что гордость его сломлена. Это вызвало почти восторженные выкрики. (Ведь толпа всегда радуется, видя, как падают духом мужественные и гордые.) В конце бульвара, там, где начинаются дворянские особняки и где толпа поредела, он поднял глаза. В свете утреннего солнца увидел ярко-белое пятно на балконе. Перегнувшись через перила, вся в белом, там стояла моя бабушка, за ней виднелись большие темно-зеленые листья филодендрона, словно подчеркивавшие лилейную белизну ее платья. (Он хорошо знал это платье, семейную реликвию: оно было на одной из наших прабабок в день императорского венчания.) Мой отец резко выпрямился, почти надменно, ему захотелось крикнуть этой враждебной толпе, что тот, кто носит имя <здесь следует фамилия моего отца>, не может умереть вот так, не может быть казнен, как какой-нибудь бандит с большой дороги. Так он и встал под виселицей. Когда палач выбивал табурет у него из-под ног, он еще ожидал чуда. Потом тело его крутанулось на веревке, а глаза выскочили из орбит, словно он внезапно увидел что-то ужасное, леденящее кровь. Господа! Я стоял в двух шагах от него, рассказывал в офицерском манеже в тот же вечер улан с торчащими усами. Когда ему на шею надевали петлю, он спокойно смотрел на руки палача, точно ему повязывают парчовый платок… Даю вам, господа, честное офицерское слово!.. Есть две вероятности. Или мой отец умер мужественно и достойно, в полном осознании неизбежности смерти, с высоко поднятой головой, или же это было лишь хорошо срежиссированным представлением, нити которого держала в руках гордая дворянская мать. Первую, героическую версию поддерживали и распространяли — сперва устно, а потом занеся и в хроники — санкюлоты и якобинцы. Вторую, согласно которой мой отец до последнего мгновения надеялся на какой-нибудь волшебный поворот, запечатлели историки могущественной Габсбургской династии с тем, чтобы не дать родиться легенде. Историю пишут победители. Легенды слагает народ. Писатели фантазируют. Единственное, в чем можно не сомневаться, это смерть.

Когда в борьбе с Габсбургами наступило затишье, князь Ракоци отправился за подмогой, препоручив командование войсками моему отцу, коего почитал своим верным последователем и товарищем. (С каким же разочарованием писал он позднее: Плачет душа наша и терзается муками сердце… тот, чьей славе и чести мы сами споспешествовали, чьи грехи покрывали, чью доблесть превозносили, кого сделали тайным наперсником нашей души и сердца, направил опасные труды свои не токмо что супротив нас лично, но супротив отчизны и нашего правого дела.) Мой отец же, сговорившись с венским эмиссаром Яношем Палфи, принял продиктованные двором мирные условия и подготовил капитуляцию армии куруцев. Собрав конницу, более десяти тысяч сабель, неподалеку от Майтеня, он выстроил армию в необозримой длины шеренгу. Когда генерал Палфи осмотрел войска, мой отец подал знак, по которому его окружили 149 знаменосцев, и он, стоя внутри круга вместе со своими офицерами, принес присягу на верность его императорскому величеству. Присяга его звучала так: Я, <здесь следует фамилия моего отца>, клянусь Всемогущим Господом, Вседержителем небес и земли: понеже всемилостивый государь наш, его величество император и коронованный наш король, действительно пощадит наши головы и нашу собственность, на все времена остаться верным слугою его величества и служить ему до последнего вздоха. Другие офицеры также принесли присягу, и, когда с этим было покончено, мой отец разразился блестящей речью, поблагодарив его королевское величество за амнистию и прощение, а генерала Яноша Палфи — за посреднические усилия. Палфи выступил с ответным спичем, на чем в деле об измене была поставлена точка. Поговаривают, будто мой отец предал Ракоци, позарившись на его имущество. Чепуха! (Впоследствии оно и правда досталось ему, но словно бы между прочим.) Скорее, его вдохновляло чувство мести, ибо князь задел его самолюбие. Как-то раз они были в одной компании, на курсах индийской кулинарии, где зашла речь о том, что значит быть храбрым. Мой отец сказал, что храбрый мужчина — тот, кто, не думая об исходе сражения, налетает на врага и сражается до последней капли крови. Храбрец не бежит с поля боя, а оставляет на нем свою голову. Все присутствовавшие приветствовали слова моего отца, что было ему весьма лестно. Но тут слово взял князь Ракоци. Самый смелый, сказал он, — тот, кто думает перед сражением. (Величайшая смелость — мыслить.) Думает о сиротах, о слезах вдов, о разоренных селениях, об уязвимых местах противника и только потом вступает в сражение, побеждая врага с наименьшими жертвами. Возразить было нечего, и вовсе не потому, что эти слова сказал князь, а потому, что слова были правильными. Но можем ли мы оценить правоту другого, когда ей противостоит наша неправота? Мой отец никогда не простил князю Ракоци сей урок, преподанный в светской компании благородных господ; и отомстил спустя время обидчику.

Когда Ракоци вынужден был покинуть отечество, а граф Каройи сложил оружие, мой отец и его соратники не могли поверить, что свободе пришел конец. Они уж привыкли к ней. А напрасно. И все ждали чего-то, ждали Ракоци, Берчени. Но никто так и не явился. Зато явился генерал Палфи (тот самый, что вместе с Каройи организовал измену) и начал переговоры с моим отцом и его сподвижниками. Что было делать? Пришлось согласиться на службу в армии императора, напялить на себя гусарские ментики с желтой шнуровкой и высокие кивера. Униформу-то мой отец сменил — но не сердце. В чем вскоре и убедился изменник Палфи, представляя новую кавалерию австрийскому генерал-аншефу. Когда австрияк вместе с Палфи объезжал строй, с моего отца и его гусар не спускала глаз целая армия немецких солдат. Австрийский же военачальник так привык к бритым немецким физиономиям, что, завидев усатых куруцев, не удержался и давай их чихвостить. Ругался он долго и злобно. Отец со своими куруцами молчали. Да вам всем надо головы по-отрубать, закончил разнос австрияк. На что мой отец, расправив большие свисающие усы, не удержался и пробурчал генерал-аншефу: Ох и дура ты, немец! Ну снесешь ты нам головы, а на что же тогда свои идиотские кивера напялишь? При этих словах улыбнулся даже граф Палфи, как-никак, все же бывший венгром, и непрошеным синхронистом перевел это так: Сей бравый солдат говорит: его куруцы искренне сожалеют, что воевали против его императорского величества. Что оставалось тут генералу? Только кивнуть в знак признательности.

Мой отец не хотел клонироваться. Ни в какую, и все тут. Даже повздорил с клонмейстером и, употребив весь свой вес и влияние при дворе — а были они немалые, — постарался эту идею похерить. Но, увы, получилось иначе.

Пришел час, когда Богу венгров угодно было оборотить на нас благосклонный взор; князь Ракоци решил предложить императору условия соглашения и доверил щекотливые переговоры моему отцу, сказав: Язык у тебя подвешен, так что слово (не саблю) наголо! О Мария, благослови! Слова хоть и не чужие, но все же и не свои! Мой отец вырос полиглотом — немецкая барышня, французская барышня, английская барышня (венгерские? ну а как же!), что касается итальянского, то человек с ним рождается, потому и с испанским в ладах, от которого до португальского — рукой подать. Мой отец вообще не думал, что для венгра все эти иностранные языки могут представлять сложность, что тот индоевропейский, что этот, один другому глаз не выклюет. Правда, говаривал он, я их не учил. (Не учил, потому что знал.) Например, он понятия не имел о сильном и слабом спряжениях, не мог этого объяснить, зато мог спрягать. Он и экзаменов не сдавал ни по одному языку. (А зачем? В 1950-х годах половина «Готского альманаха» работала неграми в Государственном бюро переводов, и по вышеуказанной причине, само собой, никаких дипломов от них не требовали, достаточно было знать языки.) У отца была отвратительная привычка поправлять других. Мой отец пытался исправить венгров. Делал он это, как говорили, с брезгливостью. Сверху вниз, с горних высей познания в безжизненную юдоль невежества. И при этом кривился. Что было вовсе не так. Напротив, он делал это от страха. Мысль о том, что так называемые корявые выражения преспокойно валяются где ни попадя, живут себе припеваючи, как у Христа за пазухой, его ужасала, и он, невзирая на лица, их исправлял. Моя мать часто с плачем вскакивала с места и спасалась бегством в соседний ракитник — в те годы по болотам и зарослям пряталось полстраны, между тем как другая гонялась за первой, а третья, ибо при подсчетах выходило именно так, страдала в рабстве, — короче, отец вечно поправлял ее французский язык, даже на людях, не la, а le, моя дорогая, le saucisson — вас, верно, ввела в заблуждение die Wurst, ведь это у немцев сосиска — женского рода. Возможно, всхлипывала матушка, и бросалась куда глаза глядят, конкретно — в соседний ракитник. Это унизительно, жалобно говорила она, тебе лишь бы побольнее ударить. Отец, как невинный младенец, оглядывался по сторонам, словно бы ища поддержки: у испанского посла, у прусского, ватиканского. (Ходили слухи, что когда освободился ватиканский престол, то якобы обсуждалась и его кандидатура, но от нее с сожалением отказались из-за «более чем вероятных конкубинатических связей», что служило формальным и, стало быть, неодолимым препятствием.) Никогда, никогда ей не одолеть сослагательное наклонение, объяснял мой отец посланникам с разочарованным видом, как будто это не мать, а они испортили ему игру. А «ложные друзья», вскричал он, the false friends! На голландском bellen означает «звонить в звонок», а не «лаять», как по-немецки, но кто может подавить улыбку при виде надписи у дверей амстердамского ветеринара «3 х bellen», и он начинал протяжно, жалобно и, разумеется, виртуозно выть. Дело в том, что переговоры мой отец вел не прямо, а через посредников, каковыми были посланники Англии и Голландии. Голландский посланник полагал, что куруцы в данных условиях требуют от Габсбургов слишком многого. И пытался торговаться с моим отцом. Но мой отец был дипломатом вспыльчивым и прямым — за пятьдесят филлеров он мог съесть муху, за форинт разрешал сфотографировать ее труп на кончике языка, а за пять форинтов и одно яблоко (старкинг!) откусывал голову живой мыши; при этом работал не с материалом заказчика, а ловил мышей самолично, — и, когда до него дошло, чем, собственно, занимается голландский коллега (торгуется), он кичливо изрек: Торг здесь неуместен, сэр, свобода — это не сыр! На что голландский посланник, считавший торговлю сыром, которая обеспечивала его стране благосостояние, далеко не постыдным делом, отвечал моему разгорячившемуся отцу: Если вы хотите свободы, то платите солдатам не медные, ничего не стоящие гроши, а срежьте со своих ментиков золотые и серебряные пуговицы, начеканьте монет и расплачивайтесь ими с ратниками — тогда им и воевать будет веселее, и смелости занимать не придется! Вон Голландия тоже добилась свободы, но вожди ее на кафтанах носили не золото-серебро, а оловянные пуговицы. («То go Dutch» означает: каждый платит за себя.) Мой отец, между прочим, прославился тем, что одевался с такой вызывающей роскошью, которая приводила в смущение коронованных особ всего континента и даже Британской империи. «Sehr nobel und ein Grandseigneur» [5] , — писал о нем в своем дневнике граф Штаремберг, хотя лицо моего отца он находил при этом невыразительным, интеллект — посредственным, однако же не отказывал ему в статности, образованности и знании языков, которыми мой отец, правда, не злоупотреблял. С оловянными пуговицами ничего не вышло. Оказавшись перед судом истории, мой отец заявил, что проблему он понимает, небрежение общим благом есть грех, но, если он один будет носить оловянные пуговицы, делу это не поможет, потому как оловянные пуговицы — это символ, в отличие от алмазных, которые он может носить и один, в этом есть некий смысл, ибо алмазная пуговица — вещь конкретная. Эта мысль, сказал голландский посланник, согласно которой один простолюдин — категория бессмысленная, в то время как аристократ, будь он пройдоха, отъявленный негодяй или сирота, напротив, есть категория совершенно реальная, в корне порочна, и мой отец ошибается, полагая, что бедность является символической, а богатство — конкретным. Мой отец невинно захлопал глазами, оглядываясь по сторонам, как ребенок, ищущий помощи. Однако мудреный я человек, рассмеялся он. Вовсе не обязательно, ответил ему суд истории. Это как же? Мудреный, но не всегда.

По дороге на Сомбат, в Страстную пятницу, явились ему (моему отцу) небесные ангелы.

По дороге на Сомбат, в Страстную субботу, окликнула моего отца одна девушка: не надо ль ему отсосать. Отцу было тогда около сорока или, может, ближе к пятидесяти, что считалось по тем временам преклонным возрастом. Венгерский язык он по-настоящему так и не выучил, говорил на нем хорошо, но вел себя, как слепой, безошибочно ориентирующийся в мире, о котором ничего не знает; неведающее всеведение. Мой отец ошеломленно уставился на юницу, которая, сделав ему упомянутое предложение, с задиристым видом ждала ответа. Ты знаешь, венгерский язык я по-настоящему так и не выучил, ласково объяснил он девчонке, говорю на нем хорошо, но веду себя, как слепой, безошибочно ориентирующийся в мире, о котором ничего не знает; неведающее всеведение, рассмеялся он. Отсосать означает доставить кому-либо оральное наслаждение, не так ли? Девчонка даже не шелохнулась. Ну пойдем, любезно сказал мой отец, а то мне некогда. (Занят он был всегда.) Как знать, может, нам по пути. Какое-то время они шли молча, девчонка размахивала школьным портфельчиком. Ты меня на спор окликнула? спросил мой отец. Или из-за денег? Десятину нечем платить? Или, может, была не в духе? А может, наоборот, от радости? Мне хотелось узнать, что ты на это скажешь, вдруг выпалила девчонка. Ах так, разочарованно протянул мой отец, а я думал, тебе отсосать хотелось. (…) Ты меня заболтал, так что я уж не знаю, чего мне хотелось. Понятно, кивнул мой отец, ну что же, был рад с тобой пообщаться. Гайдуки учинили тут триумфальную салютацию. Так познакомился мой отец с моей матерью, а моя мать — с отцом.

Мой отец слыл доблестным витязем и славным военачальником, коему не было равных ни в поединке, ни в военной кампании. (Ох уж эти компании, как все это знакомо! — Моя мать.) Князь Ракоци души в нем не чаял, потому что однажды мой отец у него на глазах изрубил в капусту сорока двух противников. И ушам своим не поверил, когда ему донесли, что отец задумал измену. Но поверить все же пришлось, так как донесла на отца моя мать, которую он посвятил в свои планы. Мой отец был отдан под трибунал, приговоривший его за предательство к смертной казни. Ракоци, выслушав приговор, заплакал, но что он мог сделать — предателю полагалась смерть. Моя мать не уронила даже слезинки. В отличие от князя она моего отца разлюбила, разлюбила почти мгновенно и не понимала, что ее с этим человеком связывало. Она была в замешательстве. (Все, что она когда-то любила в нем, виделось теперь в ином свете. Все в отце ей не нравилось. И бедра-то были слишком широкие, и качал он ими, как баба! Рот был слишком большой, мысли — узкие, ягодицы — плоские, дыхание — кислое. Что казалось блеском ума, представлялось теперь краснобайством. Что представлялось умением чувствовать ситуацию, казалось приспособленчеством. Многогранность сделалась верхоглядством. Терпкость редких и дорогих духов — запахом экскрементов. Живость характера — суетливостью. Юмор — амикошонством. Нежность — заискиваньем. Строгость — грубостью, веселость — идиотизмом, дурное расположение духа — капризностью, ласковый взгляд — похотливостью. И так далее, и так далее, чего ни коснись. Например, временами мой отец разговаривал таким тоном, словно был не от мира сего, — чуть серьезней, чуть строже, чуть старомодней обычного, чем приводил мою мать в восторг, ангел, ангел, восклицала она. Теперь тот же самый тон та же самая моя мать считала тоном святоши. Как-то раз, когда они повстречались на ярмарке в Надьсомбате, мой отец, по рассказам матери, долго шнырял меж шатрами и фурами, нарочно не замечая ее. Но потом все же подскочил к ней и выхватил из торбы какую-то книгу, при этом губы его от презрения так скривились, что мать, по ее словам, и слушать его не стала. А накануне измены те же самые губы казались ей просто розанами, отверстыми для сладчайшего поцелуя.) Но самое жуткое и невыносимое было не в этом, а в его словах. Мой отец наговорил моей матери столько прекрасных слов! И теперь — задним числом — ей нужно было стереть их из памяти вместе с собственными взволнованными ответами. В моей жизни образовались дыры, сказала мне моя мать. Я искренне любила твоего отца, а теперь так же искренне не люблю. Камера смертников была в Шарошпатаке, туда и доставили моего отца перед казнью. Каково будет его последнее желание, спросили его. Он попросил принести ему зеркало. Бывшие товарищи удивились: зачем ему зеркало? Хочу посмотреть, остался ли я столь же храбрым, как в пору, когда был действительно храбр. А еще попросил офицеров послушать его прощальную песнь, но те не осмелились. И остался отец один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у отца моего, когда он боролся с Ним. Песнь же его звучала так: Знать, моя такая доля — / Покидаю белый свет. / Коли грешен — смерть исправит: / Мне уже пощады нет. Пощады действительно не было, на следующий день он был казнен, точнее, палач его только ослепил, чтобы он больше никогда не смог посмотреться в зеркало. Не смог увидеть того смельчака. Палачу было невдомек, что то зеркало могло показать моему отцу не только смельчака, но и труса. Пусть светит тебе вечный мрак, молвил палач, как предписывала ему инструкция. Но тон его был почтительным. Мой отец со временем научился передвигаться в кромешной тьме. Но чести своей лишился — даже воры плевали ему вослед. И не осталось у него ничего — ни дома, ни страны (его родины), ни семьи, ни сына, ничего ровным счетом, даже того, кто помнил бы обо всем об этом. Это тоже чисто барочное свойство моего отца — эти вечные осцилляции между всем и ничем, меж землею и небом (земля — все, небеса — ничто). Барокко как абсолютная пустота: мой отец. Почему так выходит, что барокко, пусть оно еще рядом с нами, понять много труднее, чем классицизм, почему оно чуждо нам в большей степени, чем отстоящее дальше по времени Средневековье или близкое, но абстрактное, отвлеченное искусство нашей эпохи? Почему? Быть может, нам кажутся устаревшими идеи барокко? Или причина в той отвратительной страсти, с которой оригиналу подражали в период моды на необарокко? Мечтали вернуть феодальные формы жизни: жить в замках, рафинированно, легко и красиво, как некогда феодальная знать при французском дворе, и размышлять об утраченных владениях предков, об их вечно живых заслугах, коль таковые вообще имелись. Но сантиментам и прекраснодушным мечтам нет места в пределах реальности. Во всем мире ливрейный слуга и замок потеснились перед комфортным жильем, оснащенным умными механизмами, и профсоюзными акциями. Сколь далеким прошлым кажется ныне знаменитый визит Марии Терезии в Кишмартон! Из вполне объяснимого чувства тщеславия мой отец намеревался принять государыню с настоящим княжеским блеском. К зданию дворца был пристроен огромный зал (всё), но еще до ее прибытия крыло сгорело до тла (ничто). Тогда отец мой распорядился быстро соорудить для высочайшей особы маленький замок посреди парка, где во время визита проходили увеселительные мероприятия. Мария Терезия полюбопытствовала, во сколько он обошелся отцу. В восемьдесят тысяч форинтов. О, das ist f"ur einen F"ursten <здесь следовало имя моего отца> eine Bagatelle! (О, для князя <здесь следовало имя моего отца> это сущий пустяк!), улыбнулась императрица. И часа не прошло, как на воротах уютного замка заблистала золотыми буквами надпись: «Bagatelle» — так с тех пор сей роскошный приют и зовется. Мой отец, словно вышвырнутая со двора собака, блуждал вокруг бывших своих поместий, вокруг себя самого, от замка к замку, от дворца к дворцу, Фракно, Кишмартон, Ланжер, Лакомпак, Лека, Керестур, Сарвкё, Фекетевар, Чобанц и Хедешд, Кёпечень, Шимонторня, Капош, Озора, Тамаши, Коппань, Алшолендва, Немпти, Лева, Садвар, Веглеш, Тата, Арва, Летава, Кабольт, Капувар, примерная стоимость коих составляла 2 780 ооо золотых форинтов. (За сто форинтов в те времена можно было купить городской особняк.) В Надьсомбате за тридцать тысяч мой отец построил для Ордена иоаннитов церковь, в то время как ежегодных налогов с бюргеров Надьсомбата набиралось всего 1 тысяча и 100 форинтов. Короче, с земли отец грохнулся в небеса; потеряв все, приобрел ничто — в лучшем случае место на мимоезжей арбе, направлявшейся из Надьсомбата в Кишмартон. С арбы, спеша уступить ему место, соскочили сразу шестеро седоков, но отец мой поблагодарил их, сказав, что идти ему недалече, до Кишмартона только. Слово взял седовласый, умудренного вида ездок и высказался в том духе, что несчастному (моему отцу) все же лучше присесть к ним, ибо хоть путь недалек, да мало ли что случится. Остальные согласно кивали. Половину отцова лица скрывала маска — столь ужасными были ямы, оставшиеся вместо глаз. Именно так сказала ему моя мать, перед тем как покинуть его. Это ужас, поверь мне, хоть напоследок поверь, сказала она и уехала. Пассажиры арбы призадумались о превратностях жизни, безнадежности бытия и коварстве фортуны. Поскольку 1100 они сравнивали с бесконечностью, то результат сравнения вызывал в них мистический трепет, но, естественно, прежнюю жизнь слепого попутчика они и представить себе не могли, ибо не поддается та разница описанию. А что может случиться? поправив на лице маску, спросил мой отец. Никто ему не ответил. Слышался только дребезг арбы. Снег растает, и снова придет весна. Было то 13 февраля, в 3 часа и 16 минут пополудни — именно в это время мой отец сказал, что растает и снова придет.

Опись движимого имущества его светлости моего отца, писанная языком венгерским на пяти листах, сшитых шелковым красным шнурочком, коего концы опечатаны черной печатью. Cista prima ex Hebano [6] : Аграф, брильянтов в оном изрядных и малых всего 114, формы якоря со крестом, с парой крыльев и парою пястей. Аграф другой, в оном яхонтов 25, брильянтов g и жемчужин з, с Юстицией в середине. Item [7] , подвесочка Купидон, в оной яхонтов 4 изрядных да 22 малых, брильянтов 14 искр, смарагд один и жемчужин 17 махотных. Item, подвесочка Птица, колотая, в коей яхонтов малых 4 пары, в груди сапфир прозрачный, с изъяном, и в хвосте смарагд невеликий. Item, подвесочка старой работы, Адам с Евою, в коей яхонтов 3, брильянт один, и сапфир один, и одна же жемчужина. Item, букетец, сверху перьями, снизу в виде розетки, в коем брильянтов изрядных и малых числом 47 да висюлек жемчужных 3. Item, диадема старинная, ломаная, в коей 9 розеток, 7 из коих с двумя рубинами малыми и тремя жемчужинами, две же из них до середины обломаны, в каждой по одному лишь рубину и по одной жемчужине, а в одной из 7 розеток не хватает также рубина верхнего. Лента черного бархата с двумя венчиками на оной и 30 жемчужинами. Распятие малое, золотое, алмазов в оном 16. Еще распятие, золотое, двойное, и 6 овальных алмазов в оном. Item, распятие формы старинной, простого темного камня, в коем 7 в золотой оправе жемчужин. Item, 7 красных каменьев простых, оправленных в золото. Item, заколка золотая с подвеской, в оной 1 бриллиант изрядный огранки венгерской да 2 помельче. Другая заколка, золотая тож, в виде шпажки с 2 рубинами крохотными, и 2 подвески на ней, одна с сапфиром изрядным неошлифованным, другая с малым рубином. Item, заколка третья с брильянтиком на конце; рядом с оной заколкой лента розовая с пятью кулонами, в каждом по брильянту изрядному и одной жемчужине, также изрядною. Браслетов 2, в коих жемчужин общим числом 88 да 6 венчиков, в оных по 3 рубина, на концах по 2 венчика, в оных по 5 рубинов, а на других концах фермуары. Сережек пара одна, в виде сердечка, по 22 искры алмазной в каждой и жемчужины промеж них. Item, серьга, в коей 8 алмазов малых и висюлька жемчужная. Item, диадема с крестом, золотая, с камнем цвета зеленого посредине и висюлькой жемчужной на ней. Item, 22 аграфа размера малого, все с изъянами, по 17 жемчужин в каждом да одному рубину. Подвесочка-пеликан с тремя рубинами махотными. Item, ожерелье из 9 изрядных и 44 малых подвесок, золотых, с финифтью и мелким жемчугом. Item, ожерелье другое, в коем подвесок 41, золотых с черной финифтью, сзади же две пары алмазов мелких, в 21 подвеске по паре жемчужин, однако из четырех алмазов два утеряны. В потертой шкатулочке черной бархатной 13 перстней, из коих 4 печатки, в пятом рубин сердечком, неошлифованный, в шестом и седьмом по алмазу малому плоскому, в восьмом эмаль решетчатая и малый камушек фиолетовый, в девятом вставка резная из антилопьего копыта. Десятый эмалью убран бело-зеленою, с монограммой, без камня. Двенадцатый [8] с распятием белой эмали. Тринадцатый перстень серебряный, с камнем необработанным. Item, в другой потертой шкатулочке черной бархатной перстней и, из коих 5 без камней, шестой в виде змейки, с адамантиком махотным; еще два кругом выложены бирюзою и один с адамантиком, также махотным, один с рубиновым камушком, последний же медный, стеклом украшен. Item, в третьей шкатулочке черной бархатной перстней золотых 23, из коих один в виде розы с изрядным посередине брильянтом с высокой короной и десятью брильянтами плоскими, мелкими, вокруг оного. Другой перстень в виде звезды, с семью изрядными брильянтами по концам да 19 брильянтами мелкими промеж оных. Третий перстень с красивым рубином необработанным. Четвертый с рубином граненым. Пятый с розеткой, в оной 7 мелких камушков бирюзовых. Шестой с черно-белой эмалью и одним брильянтом с нацветом. Седьмой с розеткой, в оной 5 ограненных средних рубинов и 4 махотных. Восьмой с чернью, и брильянт ограненный в оном весьма красивый. Девятый с чернью и ограненным сапфиром. Десятый с сердечком эмалевым и в оном брильянт изрядный в виде сердечка же и рубинов 14 махотных вкруг него. Одиннадцатый в виде распятия, в коем 7 брильянтов изрядных. Двенадцатый перстень изрядный гишпанский, с розеткою, в коей один брильянт плоский и 18 махотных вокруг оного. Тринадцатый перстень изрядный гишпанский в виде страусова пера с девятнадцатью смарагдами плоскими. Шестнадцатый [9] со смарагдом изрядным, природным. Семнадцатый перстень изрядный гишпанский с тринадцатью рубинами плоскими [10] . В девятнадцатом брильянты по всей окружности, всего 19. Двадцатый перстень изрядный, гишпанской работы, в коем 9 камушков бирюзы. Двадцать первый с изрядным, красивой огранки брильянтом, под коим 8 еще брильянтов махотных. Двадцать второй со смарагдом весьма старинным. Двадцать третье колечко с зеленой эмалью, без камушка, золотое. В той же шкатулочке, сверх того, перстень изрядный турецкий, серебра золоченого, с камнем красным, изрядным. Item, ibidem [11] , заколка в виде змеи, в коей 3 диаманта малых. Пирит, унгарит, кварц розовый, ляпис-лазурь, агат, жад. Item, диадема с уборами и каменьями, в коей уборов числом 19, средний с брильянтом, 4 с рубинами, другие 4 с изумрудами в каждом по одному да 10 уборов с изрядной круглой жемчужиной каждый. Item, диадема другая, в коей уборов 8, в четырех по алмазу, в четырех по рубину, да в каждом еще по 4 жемчужины, из оных g изрядных, округлых. Item, диадема третья, с 7 золотыми уборами, в каждом по одному рубину и паре жемчужин. Item, четвертая диадема, в коей 14 мелких уборов с рубинами да 13 малых с жемчужинами, а меж ними, кроме означенных, жемчужинок махотных 270. Уф, едва сосчитал, нелегкая их возьми! Диадема пятая, уборов в оной золотых 14, по рубину малому в каждом, а меж ними еще жемчужинок 36. Диадема шестая, в коей уборов золотых, субтильных всего 22, в каждом по одному рубину махотному, да сверх того 46 жемчужин мелких меж ними. Диадема седьмая, матерчатая, зеленая с белым, на оной золотых уборов 12, средний в виде сердечка, с эмалью, два с рубинами, в каждом по 9 штук, и мелких 26 жемчужин меж ними. Диадема восьмая, матерчатая, зело потертая, уборов на оной 14 золотых с эмалью, безо всяких каменьев, да 36 жемчужин меж ними. Диадема девятая, также матерчатая, зело потертая, красная с розовым, золотых уборов на оной 7 разной формы, 5 с жемчугами да 2 с богемскими брильянтами. Диадема десятая из подобной же ленты, уборов на оной 6 таких же, как на девятой, да два совсем мелких. Item, жемчужное ожерельице, в коем жемчуга ориентального средних размеров 652 зерна да 500 мелких зерен меж ними. Item, ладанка для мускуса на шнурочке с пятью сотнями мелких жемчужин. Item, зеленый галун для волос с кораллами мелкими и речным жемчугом. Item, ожерелье коралловое, с черным жемчугом вперемешку. Item, нить коралловая, в коей кораллов 234. В черном футляре бархатном прекрасной работы колье с подвеской изрядной, в коей 2 брильянта больших, 18 малых, 7 рубинов плоских изрядных да 8 малых. В колье оном золотых уборов больших 18, в каждом по одному брильянту изрядному, по четыре малых брильянта да по четыре малых рубина; сверх того уборов рубиновых 4, в каждом посередине рубин изрядный и вокруг по 4 рубина махотных да по 4 еще брильянтика; еще g уборов, в каждом по 5 жемчужин изрядных да по 4 малых рубинчика, одной жемчужины, однако же, не хватает. Item, цепь золотая тяжелая, в коей весу 3 фунта. Item, 3 куска позументу с жемчугом, всего 14 аршин. Item, 4 аршина с четвертью позументу узкого. Item, два куска позументу широкого кружевного с жемчугом, около 1 аршина. Item, кувшинчик с 20 золотыми уборами, ущербными, в каждом рубин посредине и по паре жемчужинок по бокам. Item, в шкатулочке махотной из слоновой кости разный лом золотой. Трамвайный билет проездной в алюминиевой рамочке, с фотографией. Item, в другой шкатулочке, черно-белой, пара сережек с сапфирами. Item, серьга с жемчужиной в золотой оправе, четырьмя сапфирами, тремя брильянтами малыми и малым же рубиновым камушком. Item, в шкатулочке из слоновой кости цепочка медная тоненькая. Item, 12 пуговиц золотых с эмалью, в каждой, кроме одной, по смарагду в средине. Item, 12 пуговиц золотых помельче, с эмалью черною, в каждой по одному рубину малому. Item, еще 23 пуговицы золотых, выпуклых, с эмалью, в каждой по брильянтику, кроме двух. Item, цепочка тоненькая, нашита на синий галун, на ней 42 медальки. Item, в черном футляре стаканчик яшмовый в золотой оправе. Item, в двух шкатулочках слоновой кости два золоченых замочка и перстень с печаткой изрядной. Item, в шкатулочке круглой серебряной бусы от четок и богемские диамантики. Item, в другой шкатулочке серебряной несколько мелких жемчужинок тусклых. Item, в серебряной шкатулочке, в виде книжицы, браслет из антилопьего копыта, резной. Item, шкатулочка формы продолговатой, пустая. Item, ящичек золоченый, пустой. Item, фиала золотая с эмалью. Item, коробок серебряный с кусочками серебра и маленьким, вроде детского, ожерельицем. Item, синий футляр с позолотой, пустой. Полтора копыта фаузовых (sic!), драконий язык, пояс из антилопьей кожи, орлиный камень и магический безуаровый камень оксидентальный, весьма старинный. Item, в шкатулке слоновой кости монеты серебряные, золотые, по случаю коронации даренные. Cista secunda nigra, vulgo Schreib-Tisch [12] , на оном в Копенгагене изготовленные калоши. Cista seu Schreib-Tisch tertia [13] : в коем разнообразных цветов шелка для вышивки, для обтягивания пуговиц каменных, прекрасные четки из крупных кораллов вкупе с двумя распятиями гишпанскими. В ларе том же богато расшитое золотом, серебром напрестольное покрывало. Item, фланелевая рубашка, клетчатая, две скатерти шелковые цветные турецкие, пять покрывал холщовых и множество кружев. Cista quarta [14] : черный ящичек малый cum instrumentis scriptorijs, in concreto [15] обмотанная скотчем авторучка. Но то уже в сундуке десятом, орехового дерева. Cista quinta [16] : аптекарский ларчик, cum instrumentis suis [17] , очки с разбитым стеклом. Cista sexta [18] : церковный ларец, изрядный, снаружи обтянутый красной кожею, с золотым убранством, изнутри в красном бархате, в коем находятся принадлежности таковые: дискосов средних серебряных 30; тарелочек 58; ваз фруктовых 28; шестигранных сосудов 4, два из коих изрядные, изнутри золоченые и снаружи золотом убранные. Кувшинчик с чеканкой, золоченый снаружи и изнутри. Item, портативная пишущая машинка «Гермес-Бэби». Item, ведерко с чеканкой, золоченое изнутри и снаружи. 5 кубков изнутри золоченых. Чаша с чеканкой изрядная, для питья, золоченая изнутри и снаружи. 6 подсвечников с золотым убором. 12 ножей, 10 вилок с черенками серебряными, золочеными, да ложек 12 серебряных, золоченых. 3 ножа и 2 вилки для кравчего. Пара щипцов для свечей и подсвечник серебряный. Грельник постельный, сушило. Чаша вызолоченная. Сахарница, 6 розеточек золоченых для уксуса. Чаша церковная. Блюдо с решеткой для мяса и два блюда изрядных, что в нижнем ящике. Cista septima, continens res argenteas [19] : кувшин умывальный Антала Лошонци, с тазом (35 фунтов), серебряный умывальный кувшин Дёрдя Батори, вместе с тазом (13 фунтов), высокий, с чеканкой, кувшин вместе с тазом, сплошь золоченые (71/2 фунта), item, другой, подобный же, таз с кувшином (6 1/2 фунта), третий, подобный же, таз с кувшином (5 1/2 фунта), кувшин золоченый, малый, с тазом, 13 кувшинов серебряных, золоченых по верху, с гербами Батори — вместе с тазами (16 1/2 фунта). 14 кубков серебряных с крышками, сплошь золоченых, с чеканкой (25 фунтов), item, размера среднего тазик, сплошь золоченый, с кувшином; часы позолоченные настольные, четырехугольной формы, в черном футляре, UMF Ruhla [20] . 9 кубков пузатых, с крышками, сплошь золоченых, с чеканкой, один кубок сплошь золоченый без крышки да 2 чаши сплошь золоченых (28 1/4 фунта), чернильница серебряная, одна. Один штоф; два волка; одна лошадь; одна гондола. Две чаши, один черпак (21 1/2 фунта). Один кубок изрядный серебряный, на ножках, сплошь золоченый, с чеканкой (15 фунтов). Item, таз белый, с кувшином. Сверх означенного, яиц страусовых 3; чарок мускатных 3; галера одна; ведерко одно; необработанного хрусталя два куска. Фиала каменная в футляре одна. В сундуке том же кувшин из граненого хрусталя, в золотой оправе. Также чаша граненого хрусталя, в золотой оправе. Сосуд в виде страуса, выложен перламутром. Сосуд серебряный, в виде фляжки, для розовой воды. Блюдце серебряное, чайное. Грельник постельный, серебряный. Стаканец серебряный для питья. Чернильница белая, что в большом пенале бедного нашего барина-господина. Часов с боем настольных, в футлярах, трое. Item, 9 блюд средних, старых, потрескавшихся. Item, блюдо изрядное. Двое часов с позолотой, нагрудных. Cista octava [21] . 6 хинпелей (sic!) серебряных, с позолотой. Сабля, убранная бирюзой. Сабля в ножнах, сплошь золоченых. Котелок солдатский, простреленный. Item, сабля турецкая в ножнах из кожи крупитчатой. Item, 3 палицы с бирюзой. Item, ханджар золоченый, выложенный рубинами и бирюзой. Item, других два ханджара в серебряных ножнах, с рукоятями костяными белыми. Item, чехол для ножей, в коем три малых, три средних и один изрядный широкий нож; чехол также выложен серебром. Два бунчука, из коих один отбит у боснийского паши Соколовича. Уздечка серебряная, золоченая, с красными шелковыми поводьями. Узда, прошитая золотой нитью, убранная серебром золоченым и бирюзою, зело красивая, вкупе с нагрудником. Другая уздечка серебряная, золоченая, с бирюзою, вкупе с нагрудником, поводья шиты золотом, серебром и убраны пуговицами серебряными. 3 старых уздечки, весьма схожие, серебряные, с подгрудниками. Еще другая уздечка, редко убранная серебром золоченым, чеканным, с подгрудником. Item, сбруя с подгрудником иной формы, старая, убрана серебром золоченым. Item, сбруя, убрана серебром, с тонкой чеканкой, с подгрудником. Пистолей пара с черными рукоятями, в футлярах парчовых. Перо цапли. Попона с кистями, шитая чистым золотом. Другая попона с кистями, шитая серебром золоченым. Третья — из красного атласа, шитая золотом, шелком, с тремя цветками. Удила турецкие, с серебром и малым количеством бирюзы. В бархатных ножнах сабля бедного моего батюшки, серебряная, с позолотою. Item, в кожаных ножнах крупитчатых его же серебряный, с позолотой, кинжал нагрудный, с черной тафтою [22] . Item, вне сундуков, в кладовой сей находится также алтарь черного дерева, с золотым убранством, с изображением Рождества Христова посередине, внутри алтаря дуклеты [23] в футлярах. Во внутренней кладовой cista попа [24] , в коем: скатертей малых, под один прибор, 19. Item, скатертей еврейских для шаббата 4. Item, скатертей на три стола 4. Item, полотенец длинных 10 Ушанка рыжая, меховая. Утирок простых пять с половиною дюжин. Две утирки расшитые, белые. 3 кружевные утирки. 2 плетеные. 2 утирки шитья итальянского. 4 утирки расшитые. 3 кружевные утирки да одна гладкая. Простыней 3 пары с плетеными кружевами. Простыней пара белых с шитьем. Простыней пара с кружевами. Простыня с итальянским шитьем. Простыней пара с польским золотым шитьем. Наволочка длинная с польским золотым шитьем. Третья наволочка, длинная, расшитая по краям. Наволочка турецкая, черная, с набивными цветами. 20 стряпных передников. Две скатерти нижние длинные, с желтыми кружевами. 3 балдахина с кружевами. 2 тонкой выделки белоснежных турецких платка с золотою каймою. 8 аршинов турецкого полотна беленого. В простыне шитье всякое, большей частию золотое. Балдахин с турецким шитьем, зеленой тафтой подбитый. Шитье белое в простыне. Красный полукафтан атласный, с жемчугами, подбитый зеленым муаром. Темно-красного королевского цвета, с цветами серебряными, парчовая юбка, оторочена жемчугом средним, спереди в четыре ряда, сзади в два, с длинным шлейфом. Другая юбка со шлейфом, шитая золотыми, серебряными цветами, на оной 33 убора изрядных, в каждом уборе по бриллианту и две жемчужины. Полукафтан черный бархатный с воротом в жемчугах, сверху в один ряд, а понизу в три ряда, шириною в три пальца. Шапка польская, оторочена крупными жемчугами, на ней пять уборов с рубинами, из коих два потерялись; два кафтана, старые, рваные. Одеяло белое тканое, подбитое тафтой розовой, кое принадлежало его величеству Стефану Баторию. Одеяло другое, турецкое, красного атласа с золотыми цветами, тафтою зеленой подбитое. Cista decima [25] . В оном скатерть, шитая нитями шерстяными и синим шелком. Item, непочатая пачка сигарет «Мункаш». Занавесей каретных 12, камковых с черным шитьем и золотой бахромой. То же, черного бархата, с золотой бахромой, 8 штук. Ларец медицинский, ореховый, изнутри в красном бархате, с инструментом серебряным, золоченым отчасти. Одеяло атласное бирюзовое, с золотыми цветами. 5 Schreib-Hsch. Ларчик турецкий. Ларец кованый. Ларчик с серебряными уголками и чернильница малая. Зеркало с цветами серебряными да золочеными. Item, 4 пустых черных ларчика. Item, зонтичек итальянский от солнца. Cista undecima [26] , из дерева орехового, инкрустированный; содержатся в оном из камня серентинового 10 чаш, 9 тарелок, 10 блюд, канцелярская скрепка. Cista duodecima [27] , сосновый, простой, в оном потиров 13, из коих 3 золоченые изнутри и снаружи, с дискосами; семь внутри золоченые, а снаружи местами только, с дискосами, из коих три белого серебра; еще два потира белого серебра да один из меди, золоченый снаружи и изнутри, с дискосами серебряными, золочеными; один же потир без дискоса. Item, дароносиц серебряных 3, золоченых снаружи и изнутри, с футлярами; четвертая золочена изнутри только, а снаружи белая, с футляром. Пятая с чеканкою, золоченая изнутри и вдоль полукружия. Item, три напрестольных предмета, с жемчугами, два Agnus Dei [28] , а третий формы иной, с жемчужинами, в футляре; два рубинами убраны. Item, золотая подвеска в полсикля весом, 2 браслета весом в 10 золотых сиклей (Моисей). Item, венчик девичий, mixtim [29] золоченый, на черном бархате с подкладкой черною шерстяною. Item, пестрая, черно-желтая пестрая (sic!), с белым подбоем. Item, антипендиум напрестольный, в кружевах, из пурпурной тафты. Item, казула из красного атласа, вместе с епитрахилью. Item, напрестольных срачиц 15, из коих 10 с шитьем шелковым, золотыми цветами и кружевами, остальные же с кружевами простыми. Item, 2 епитрахили из тафты вишневой, одна кружевом золотым обшита, другая атласом. Item, 3 антипендиума дамастовых и одна длинная пелена. Item, покров напрестольный с шитьем шелковым и золочеными кружевами. Item, пелена длинная тонкого холста, с шитьем. Cista dedma tertia [30] . Баул кожаный, для кареты. В оном знамя пехотное, красно-желтое. Item, кавалерийский штандарт, красно-желтый, с черным хвостом. Item, рубашки тафтяные с блестками золотыми, 26 из доброй тафты да 62 поплоше. Item, красных рубашек хлопчатых 14. Старый штандарт бедного моего господина (моего отца). Item, латы: одни серебряные, одни медные, одни железные, позолоченные. Камчатное знамя венгерское красное, шитое золотом. Другое камчатное знамя венгерское, шитое золотом. Третье знамя венгерское синее, из тафты, шито золотом. Четвертое знамя камчатное красное, что было знаменем крепости Папа, когда комендант в ней был господин мой Иштван. Пятое знамя, поменьше, из зеленой камки. Шестое розовое, из тафты, потертое, с золотым шитьем [31] . Шпалеры на все хоромы, потертые, кожаные, с позолотой, 12 штук. Шпалеры в другом покое, пурпурные, кожаные, с позолотой, 12 штук. В третьем покое 16 шпалер синей кожи, с позолотою. В четвертом покое зеленые, с позолотой, шпалеры, 6 штук. В пятом покое шпалеры камчатые, с цветами желтыми и пурпурными, 7 штук. В шестом покое шпалер брюдагельских 7 штук, с цветами большими красными и синими, да две еще брюдагельских шпалеры, одна красная и одна желтая. В седьмом покое желтых и красных шпалер 14, из атласа, потертых. Во внутренней кладовой придворный штандарт бедного нашего господина, цветной, с золоченым навершием, полушелковый. Другой штандарт, шитый золотом, с навершием красного золота. Item, латы со шлемом, золоченые. В кладовой новой, на длинном столе у большого окна, находятся: гобелен для парадных покоев, шитый шелком, фламандский, из 8 частей, с историей Актеона и Дианы. Брюки холщовые, ношеные. Другой гобелен фламандский на стену, из 6 частей. Третий гобелен на стену, фламандский, старый, из 7 частей, с историей Ноя. Четвертый гобелен на стену, фламандский, старый, из 8 частей, с историей Авраама. 3 длинных ковра турецких белых, зело потертых. 6 других потертых турецких ковров, изрядных. На другом столе портфель с застежкой, потертый, лоснящийся жиром, пузатый, как псина брюхатая. 5 персидских ковров, шелковистых, изрядных, 9 персидских настольных ковриков, шелковистых. Коврик такой же, округлый, потертый, да еще один белый, шарлаховый. В оной же кладовой сосуд изрядный арретинской керамики, оправленный в серебро, с золоченою крышкою, заказанный бедным моим господином (моим отцом) в качестве кубка заздравного ко княжескому двору. Item, в кладовой той же шкур тигровых 4 и леопардовых тоже 4. Item, 10 ковров, шитых шерстью. В покое, что над кладовой новой, 7 атласных шпалер полушелковых с синим узором. Походное серебро, что у кравчего да у стольника. У кравчего утварь следующая: кубков серебряных, золоченых, с крышками 3, кубков золоченых без крышек, вкладных 2, стаканов белого серебра 5, стаканчиков белых помельче 3, золоченый кувшин умывальный с тазом 1, серебряных блюдец 12, подставочек мельхиоровых для яиц б, тарелок серебряных 6, ложек серебряных 18, вилок серебряных 8, ножей серебряных 8, золоченых солонок 2, золоченых фиал 2, розетка для меда 1, подсвечников серебряных 5. У стольника же блюд серебряных 24. Мой бедный, бедный отец.

Когда раздавался Гимн и Бог начинал одаривать венгров счастьем и благоденствием — например, во время трансляции матчей с участием сборной, то всем приходилось вставать; мой отец поднимался с мрачной торжественностью, сыновья же его всякий раз делали это как бы нехотя, во всяком случае всегда дожидались, пока мой отец обратит на них взор, в котором серьезность граничила с раздражением, и только тогда наконец вставали. Примерно одновременно с болельщиками соперников. И гримасничали, но так, чтобы отец этого не заметил. А если при этом звонил телефон или начинал свистеть чайник, сыновья моего отца принимали это как доказательство собственной правоты. Гимн, конечно же, вырывает нас из повседневной реальности, поднимая в сферы вечного бытия, но то — Гимн, а не телевидение, в чем и крылось неразрешимое противоречие поколений. Упомянутая замечательная привычка моего отца проливает свет на то возмущение и разочарованность, с которыми он реагировал на релятивизм (назовем это так) старшего сына моего отца. Реагировал же он истерично. Например, когда старший сын моего отца, случалось, упоминал, как здорово, что семья их такая большая и что есть в ней всякие-разные, есть двугорбые, есть одногорбые, есть герои и есть предатели и так далее, мой отец тут же возмущался. Какие предатели?! Кто конкретно?! Как можно так говорить?! Похоже, возможность существования таковых он исключал в принципе. Сын моего отца пожимал плечами, он не мог понять моего отца: да какая, в конце концов, разница, были в семье предатели или нет? Ведь это все в прошлом. А прошлое принадлежит нам не потому, что оно такое уж славное, а потому, что оно — наше, это наше богатство, богатство, которое делает нас свободнее. Мой отец, кстати говоря, — как раз замечательный образец так называемого отца-предателя. Многие презирали его за то, что он был на волосок ближе к лабанцам, чем то диктовалось хорошим вкусом (что было неудивительно: младшая ветвь, ветвь Чеснеки, с самого начала тянулась к Габсбургам). Мой отец, будучи командиром отрядов куруцев (полка штирского, полков Форгача и Эбергени), не стеснялся нападать и на собственных родственников (Антал, Даниэл и т. д.), и по этой причине его презирали не только куруцы, но, за глаза, и те члены семьи, что держали нейтралитет. Мой отец был человеком тучным, со смуглой блестящей лоснящейся кожей, которую так и хотелось погладить. Гладить, гладить до бесконечности. В тридцать пять он стал подполковником при князе Палфи, но вовсе не из карьерных соображений; просто он был человеком нетерпеливым. И тяготился жить в постоянной оглядке (чего в конце XVII века избежать было не так просто) то на Габсбургов, то на турок, то на Трансильванию, на королевский престол, на интересы нации, интересы семьи, на собственные интересы — надоело ему это все. И он стал военным, в меру сил и способностей исполнявшим приказы. Куруцев он не презирал, но считал их недальновидными. Ракоци, несомненно, был человек великий. Но как было б ужасно, если бы он победил. Соглашение с турками, заигрывание с французами. Ну и что с того? Время куруцев, конечно, апофеоз, а то, что было до них и после, разумеется, жуть сплошная. Мой отец — один из самых ненавистных членов семьи. Портрет его и сегодня можно увидеть в крепости Фракно. А его сыновья до сих пор встают, когда начинают транслировать футбольный матч. Есть в них пружина, которая заставляет их вскакивать на ноги. Сыновья сыновей моего отца поднимаются нехотя, не спеша — вслед за своими отцами.