— Буду здесь, пока нужен тебе.

— Нам обоим известно, что мне осталось немного жить.

— Папа…

— Ничего, сынок. Выслушай меня. Ты собираешься тоже сражаться, Эштон?

Ему вспомнилась военная муштра, безразличие офицеров, праздность и жестокость, царившие в их полку.

— Убедился, что ненавижу армию. Но я и не лоялист [4] .

— Значит, ты патриот?

— Пусть сражаются мятежники.

— Тогда куда же ты собираешься уехать, сын?

Эштон замолчал, его взгляд застыл на масляной лампе, в которой уже осталось несколько капель жира. Действительно, куда ему уехать? Где можно хорошо устроиться? Помимо школы, он получил приличное образование, Роджер привил ему манеры настоящего джентльмена, хотя не дал ни копейки денег. От горьких размышлений его отвлек доносившийся шум волн, и в голове возникли другие звуки скачки лошадей и шум толпы: ему часто приходилось участвовать в них в Наррагансетте и под крики толпы пересекать финишную линию на самых лучших породистых лошадях.

— Стану наездником, буду участвовать в скачках, — быстро ответил он. Эта мысль уже приходила ему в голову. — У меня уже сложилась хорошая репутация. Я знаю, как нужно побеждать. И есть люди, которые хорошо за это платят.

Соломенный матрац зашелестел под Роджером.

— По крайней мере, останься на этот сезон — нехорошо оставить мистера Уинслоу без управляющего конюшнями в середине сезона. Ты сможешь за это время подготовить Барнэби Эймза. Не поверю, что ты бросишь сейчас Корсара.

Эштон заколебался.

— Не разделяю твоей преданности Уинслоу, но было бы несправедливо оставить жеребца без призов в этом сезоне.

Выражение тревоги исчезло с лица Роджера. Он лежал такой довольный и счастливый, что у Эштона защемило сердце.

— Большего не могу и желать, сынок, — улыбнулся отец.

Эштон видел, что силы Роджера убывают. За последнее время к нему приходили три разных доктора. Но и врачи, и Гуди Хаас считали положение безнадежным и не могли оказать никакой помощи. Болезнь легких прогрессировала и съедала его последние силы. Чувство пустоты и одиночества охватило Эштона. Не в силах ничего сказать, он крепко сжал руку отца, желая передать ему часть своих сил.

— Кэрри… — Роджер слегка приподнял голову.

— Ее здесь нет, папа.

Роджер опустился на подушку.

— Позаботься о ней, сынок. Не позволяй ей делать глупости.

Эштон кивнул.

— И не суди ее слишком строго.

— Хорошо, папа.

Роджер уснул на несколько часов. Эштон прибрал в комнате, заправил маслом лампу. Отец проснулся с блуждающей улыбкой на лице, слезинка скатилась по щеке, но, странно, в его взгляде не было печали; послышался вздох, а затем сквозь потрескивание лампы раздался слабый голос:

— Да благословит тебя Бог, сынок.

Пламя лампы качнулось и погасло. Поздно ночью навеки закрыл глаза и Роджер Маркхэм.

Козодой в цветущем саду известил о наступлении яркого солнечного утра, но в домике напротив ставни не открылись, сохраняя сумрак и печаль.

Не обращая внимания на грубый неровный пол, Бетани опустилась на колени у постели умершего Роджера Маркхэма. Слезы текли по ее щекам — она молилась за человека, которого знала всю свою жизнь, воспринимая его неотъемлемой частью Систоуна, некоим смыслом вечности, как скалы, деревья и неумолчный шум волн.

Прочитав молитву, девушка поднялась и поцеловала Роджера в холодную щеку. Собрав все свое мужество, взглянула на Эштона: что сказать человеку, который только что потерял отца? И не только отца. Роджер представлял для Эштона нечто большее — друга, наставника, учителя… Его любовь к сыну была настолько открытой, что вызывала у нее в детстве чувство ревности.

— Очень жаль, — печально прошептала Бетани, — очень… Без него все здесь будет иначе.

В сумеречном свете было едва различимо напряженное и измученное лицо Эштона, и она поняла, что никакие слова не способны утешить его. Бетани быстро пересекла комнату, обняла его за шею и тихо заплакала, гладя его волосы и щеки, только через мгновение осознав, что ее жалость из детской переросла в женскую боль и искреннее, сердечное сострадание.

Эштон отступил от нее и отвел взгляд.

— Не беспокойся обо мне, — хрипло произнес он. Его отчужденность напугала Бетани, которая чувствовала, как велика его печаль, но она не для чужих людей.

— Тебе очень больно, Эштон, — прошептала девушка. — Я вижу это по твоему лицу. Не надо сдерживать себя. Нет ничего плохого в проявлении чувств.

Он покачал головой.

— Не надо так смотреть на меня. Ты заставляешь меня вспомнить, что такое слезы, но… — Он нахмурился и сжал кулаки.