— Ну да, ведь она скорее жертвует собой. Все, что она делает, она делает не ради себя.

— Но вот что интересно. Если назвать героиню не Эвой, а как-нибудь иначе, иностранным именем, результаты получаются совсем другими. Я не помню процентное соотношение, но очень многим вдруг начинает казаться, что именно она совершила самую большую ошибку.

— Неужели такое возможно?

— Увы. Иностранное имя — это отнюдь не то, чем можно гордиться, я вас уверяю. Один издатель, которому я показала свои произведения и которому понравилось то, что я пишу, открыто сказал, что если я хочу издаваться, мне следует взять псевдоним.

— Это действительно правда?

Замолчав, она долго и внимательно смотрела на него.

Потом осторожно улыбнулась.

— А вы, пожалуй, слишком наивны для такого умного и просвещенного человека.

— Я не умнее других, слухи часто преувеличены.

Повисло молчание, но не тяжелое, а доверительное.

— И что, вы счастливы?

Улыбнувшись, он слегка задумался.

— Это зависит от того, что вы подразумеваете под счастьем.

Она чуть пожала плечами.

— Я полагаю, что человек счастлив, когда удовлетворен своей жизнью.

— Не знаю. А вы?

Изящным жестом она скрестила на груди руки.

— Вы никогда не отвечаете на вопросы, вы их все время возвращаете.

— Правда?

— Правда. Вам неприятно впускать кого-то в собственную жизнь?

— Иногда да.

Руки разомкнулись и снова сцепились — наклонившись вперед, она положила на них подбородок.

— Почему?

Ему давно не бросали вызов, и он забыл, как реагировать. Это было увлекательно и одновременно вызывало раздражение. Раздражение из-за того, что она пыталась подойти к нему угрожающе близко, а он привык, что люди держатся на почтительном расстоянии. А увлекало его то, что она на это отважилась. Она оказывала противодействие, с которым хотелось побороться.

— Теперь счастье считается демократическим правом, а то и обязанностью современного человека. Но, если ждешь слишком многого, рискуешь сильно разочароваться.

— То есть вы боитесь разочароваться?

Она все время улыбалась, словно дразнила его, не сводя с него глаз. Оба понимали, что происходит.

— Я не знаю. А вы не боитесь?

— Вы снова это сделали.

— Что?

— Вернули вопрос.

— Но я уже ответил.

Она сделала маленький глоток вина.

— Я где-то читала, что тот, кто слишком осторожен, на самом деле губит жизнь, которую хочет спасти.

Ее рука вдруг погладила его руку. Быстрое ласковое касание. Именно то, чего ему хотелось.

Никто не обращал на них внимания, все были заняты своими делами и разговорами.

В паху пульсировало, нужно было поправить брюки, которые вдруг стали тесны, но он не решался опустить руку. К нему так давно никто не прикасался, и он давно ни к кому не прикасался. Он думал, все чувства умерли, а они вдруг ожили. Проблеск прошлого.

— А вы? Вы счастливы с Торгни?

Она убрала руку.

— Торгни мой друг, но отнюдь не мой мужчина. Мы не вместе, если вас это интересует.

Он посмотрел в сторону Торгни. Тот спал на диване с открытым ртом.

— Он немного… мелковат, если так можно выразиться.

В следующее мгновение она посмотрела ему в глаза, и он почувствовал между бедер ее ногу.

— А мне больше нравятся глубокие воды.

Ватный шум в ушах. Окружавшие их люди исчезли. Ее нога там внизу, и ее грудь под туникой.

Все преграды исчезли. И муки творчества, и Алиса — все утратило важность. Он желал только одного. Цель находится на расстоянии вытянутой руки, по другую сторону стола. Почему он должен отказываться? Никто его за это не поблагодарит. Во всяком случае, уж точно не Алиса, которую он уже давно перестал интересовать как мужчина. Ради чего он должен отказываться?

— Никто не повлиял на личность и творчество моего отца больше, чем Йозеф Шульц. Он был для моего отца идеалом, образцом для подражания. Не помню, сколько мне было, когда отец впервые рассказал мне о Йозефе Шульце. Но помню, что каждый раз, слушая об этом человеке, я понимал, что думать о добре, разумеется, важно, но настоящая доброта — это, прежде всего, действия.

Зал в театре Вестероса был почти полон. Кристофер сел в заднем ряду, но уже через несколько минут после начала пожалел, что не занял место поближе к сцене. Он понял, что наконец попал туда, где будет сказано нечто важное, и ему не хотелось, чтобы того, кто будет говорить, загораживали чьи-то затылки и прически. Он внимательно слушал Яна-Эрика Рагнерфельдта.

— Семь из восьми патрульных не сомневались, они были готовы выполнить приказ и поднять оружие. Но Йозеф Шульц внезапно почувствовал, что с него довольно.

Кристофер огляделся по сторонам. Зрители слушали как завороженные. Похоже, они испытывали то же, что и он, — недоуменное изумление от встречи с чем-то осмысленным, дельным. Отличным от поверхностного цинизма нашего времени. Лектор говорил всерьез, не прятался за шутками и верил в то, что слушатели способны думать и хотят, чтобы их просветили.