Оден безропотно подчиняется.

Его бассейн – отнюдь не яма меж корней старого дерева. И вода молчит. Я оставляю мыльный след на шее, на плечах, изучаю спину, убеждаясь, что старые раны не открылись от холода…

Пена не удерживается на коже, падает клочьями. Рукава моей рубашки намокают.

– Повернись.

Поворачивается. Перехватывает мою руку.

Белые глаза смотрят с упреком.

– Что не так? – Я беру мочалку свободной рукой. – Ты купаться не любишь?

Ноздри раздуваются. Оден осторожно спрашивает:

– Тебе плохо?

– Нет.

– Тогда почему?

Потому что очень скоро нас поженят. И я не представляю, чего ждать от этой свадьбы, от жизни вообще, и боюсь. За себя. За Одена.

За то, что случится нечто непоправимое.

А время уходит. Возможно, я буду жалеть, что тратила его так бездумно.

– Какая разница?

Ну вот и губу прокусил… когда только? Я тянусь, слизываю каплю крови. И все-таки упускаю мочалку, которая падает в бассейн, кружится, украшая водяную гладь пенными узорами. Но разглядеть мне их не позволяют. Я сама лечу в воду, и рубашка намокает.

– Ты что делаешь?!

– Так тебе удобней меня мыть будет. – Оден сдирает и рубашку, и штаны. – Эйо, ну кто купается в одежде?

На кровати хватило бы места на четверых, но я устраиваюсь на плече Одена и обнимаю за шею. Мне впервые за долгое время по-настоящему спокойно. Лежу, мурлычу себе под нос, греюсь… он снова горячий, и это приятно.

А за окном ночь, но сна ни в одном глазу. И Оден не спит.

– Что будет потом, после свадьбы?

Уже недолго осталось.

– Зависит от того, чего тебе хочется. – Он задумчиво поглаживает мое плечо. – Мы можем остаться здесь, если тебе нравится. Можем переехать в город – рано или поздно мне разрешат.

– А что хорошего в городе?

– Не знаю. Но Виттару… – на имени брата Оден споткнулся, – там всегда нравилось. Как по мне – суета. Театр. Балы. Суаре. Салоны…

Балы, суаре, салоны…

Пожалуй, нас будут приглашать – из любопытства, чтобы собственными глазами увидеть того безумца, который взял в жены альву, и саму альву.

Оден понимает все лучше меня.

– Тебя придется представить ее величеству. Есть несколько… обязательных мероприятий. А остальное – только если захочешь.

– Не захочу.

Он кивает. И палец его, коснувшись запястья, замирает.

– Мы можем уехать за Перевал. На побережье… или в другое место, если есть такое, которое тебе бы понравилось.

Побережье? Городок, в котором я выросла? Дом, возможно, уцелевший. Ограда. Лавочка. Двор с травой, что поднимается до пояса, – некому косить. Виноградная лоза, одичавшая за годы. Соседи…

Счастливые воспоминания.

И реальность, которая их перечеркнет.

– Нет.

– Как скажешь, – легко соглашается Оден. – В предгорьях тоже хорошо. Там очень чистый воздух, особенно поутру. Я привык вставать рано. Выходил на балкон, маленький такой, не развернуться. И над самой пропастью нависал. Внизу туман… тогда туманы были просто туманами. А горы – бледно-лиловые. Или еще зеленые, стеклянные словно. Солнце выбирается медленно, и в какой-то миг вершины растворяются в небе. По весне пахнет вереском… осенью тоже, но по весне – особенно.

Мне нравится его слушать.

Я была на Перевале, помню и горы, и узкую ленту дороги, отвесные стены ущелья, которые, кажется, вот-вот сомкнутся над головой. Вечную прохладу и растрескавшуюся землю.

Грохот колес дилижанса.

И усталость: мне тяжело ехать. Я ерзаю на сиденье, казавшееся поначалу мягким и удобным. И мама уговаривает потерпеть: скоро гостиница. От гостиниц я тоже устала. В них много людей, шумно и грязно. А еда невкусная.

И в который раз кряду я спрашиваю:

– Скоро уже?

– Скоро, – отвечает мама, обнимая меня. – Скоро…

Это ложь, но мне она нужна.

Я переворачиваюсь на живот, и рука Одена тотчас устраивается на пояснице.

– Ты ведь не хочешь здесь оставаться. И карпов разводить. Или форель. Но если уйти, то… там не будет жил…

– Она все равно меня не слышит. – Оден подтягивает меня выше, и да, разговаривать удобней, глядя друг другу в глаза. – Я звал, а она не откликнулась. Возможно, это навсегда. Или очень надолго, но сидеть и ждать, что однажды случится чудо, я не могу.