– Сегодня вечером в деревне будет праздник. – Оден намотал на мизинец прядку моих волос. – Хочешь пойти?

– А можно?

– Скорее всего, нельзя, но… тут наша земля. А я не забыл еще, как сбегать из дома.

– Приходилось?

– Да… уйти удавалось легко, но ни разу не получилось вернуться незамеченным. Впрочем, сейчас розги мне не грозят.

Что? Он и розги…

– Отец был вспыльчив. И на расправу скор. Правда, не могу сказать, что доставалось несправедливо… иногда оно на пользу только.

Я устраиваюсь у него на плече. Хорошо.

И жар, мучивший меня в последние дни, постепенно стихает.

– Эйо, – Оден накрывает мою руку своей, – ты все еще обижена на меня?

– Нет.

Была. На него. На обстоятельства. На весь мир сразу. Но все осталось позади. И да, я понимаю, почему он спросил об этом сейчас.

– Мне нужно время… – Он поймет. Когда-то он сам просил меня о времени. О передышке. – Много всего произошло и… продолжает происходить. Я не сбегу. Я просто хочу во всем разобраться.

Оден молчит. И глаза закрыл, не спит – думает, подбирает слова.

– Ты… – эта просьба дается ему тяжело, – не могла бы не уходить ночью? Обещаю, что не трону тебя. В последнее время холодно очень. Осень, наверное.

– Конечно.

Осень и голод.

Еще туман, который возвращает ему кошмары. И просьба не нужна. Я сама осталась бы сегодня.

Побег. И огрызок луны, застрявший в паутине облаков. Многочисленные звезды глядятся в прорехи. Блеклое небо, которое наливается чернотой.

И тайный ход через кладовую.

Оден определенно не растерял былые навыки. В кладовой мы задерживаемся. Оден легко снимает с крючка кольцо колбасы, которое я засовываю в полотняную сумку. Туда же отправляются вяленый лещ, кругляш темного хлеба, свежий сыр и творог, полагаю, для меня.

– Этой ночью в деревне не спят, – шепотом делится Оден.

Прятаться в тенях легко, и я пускаю по траве ветряную дорожку, которая скользит вдоль ограды. И если поместье охраняют, то охрана пойдет следом.

– Выкатывают бочки с молодым сидром, который из первых яблок ставили…

Мы выбираемся за ограду.

Еще не ночь, но уже и не вечер. А Оден тянет за собой по невидимой тропе.

– …и закладывают новые. Днем яблоки разбирают, рубят, давят сок. Это тяжелая работа, и людям нужен отдых. Ночью жгут костры, пляски устраивают и еще петушиные бои… там простое веселье, но мне когда-то нравилось.

Я чувствую, как он хмурится, верно опасаясь, что и этот обычай, должно быть существовавший не одну сотню лет, изменился.

За лугом – лес. И речушка, через которую перекинут горбатый мостик. Я уже вижу рыжие пятна костров на черной шали поля, когда Оден останавливается. Резко.

Ветер тянет по реке. Оден принюхивается, вдыхая глубоко сыроватый, пропитанный речной сыростью воздух.

– Что?

– Костры. – Он разворачивается к лесу. – Костры есть, но…

Следующий порыв ветра заставляет его отпрянуть.

– Идем.

Оден сжимает мою руку так, что кости трещат. И к лесу бежит, а я едва поспеваю следом. Когда же, споткнувшись, падаю, Оден подымает рывком:

– Потерпи.

Терплю.

И он останавливается у массивного старого дуба.

– Забраться сможешь?

– Высоко?

– Как можно выше.

– Оден…

Он подсаживает меня и повторяет:

– Как можно выше. И сделай так, чтобы тебя не было видно.

– А ты?

– Я скоро вернусь.

Не верю.

– Эйо, стая. Чужая. Ее не должно быть. Здесь наша земля, понимаешь? И наши люди.

– Но…

– Я доберусь до поместья. И назад. Все будет хорошо. Пожалуйста, не спорь.

И все же Оден дождался, пока я заберусь на самый верх, туда, где в расколотой молнией вершине осталось орлиное гнездо. Старое, давным-давно брошенное, но для меня сойдет.

Он уходит.

А я жду.

Снова жду… и почти не верю, что Оден вернется. Лежу, впившись пальцами в твердую кору, и тяжелые дубовые листья шелестят без ветра, уговаривая потерпеть.

Терплю.

Пытаюсь верить, но веры у меня почти не осталось. И только безотчетный страх удерживает на дереве. В какой-то миг выглядывает луна, и света ее достаточно, чтобы я увидела тени псов, скользящие по земле. Белые, словно вылепленные из тумана фигуры движутся бесшумно.